¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤
(с) СЕРГЕЙ КОШУКОВ ЗАМОК Осень и весна - самые выгодные времена года для торговцевпохоронными принадлежностями: людей умирает больше, чем летом и зимой;осенью - потому, что силы человека иссякают, весною - потому, что онипробуждаются и пожирают ослабевший организм, как слишком толстыйфитиль тощую свечу. Эрих Мария Ремарк. "Черный обелиск". Послушайте! Все погибло в ночь с 14 на 15 апреля 1912 года. Околополуночи. Послушайте! Корабль Судного Дня отправляется изСаутхэмптона. Пассажиров просят не беспокоиться. Концу света - быть. - Hе виден берег с корабля,- восторженно воскликнул я, иогорчился вдруг, хотя... Хотя, почему, собственно, я? Почему не А, неБ, не В? Почему бы не Г., наконец? Ладно, пусть Г. Итак: - Hе виден берег с корабля, - восторженно воскликнул Г., иогорчился вдруг, хотя... Вернее, не хотя, а потому - потому, что берегс корабля действительно не был виден, и значит, не было дороги домой,и не могло быть спасения, - игра была доиграна, и айсберг ужеотправился в свое судьбоносное путешествие от берегов Гренландии. Кстати - вы знаете, что после гибели "Титаника" жители одного изпоселков у ледника в Гренландии долгое время жили тем, что показывалилюбопытным туристам то самое место, ту самую ледяную стену, от которойоткололся когда-то айсберг, потопивший восьмое чудо света, самыйзнаменитый корабль всех времен? Туристы, как вши ползали у ееподножия, цокали языками и вдыхали запах льда. ...Время притаилось под землей. Оно широко расставило пальцы и,шевелясь от удовольствия, выставило их под свет солнца - так, что влюбой момент я могу подойти, и набрав простой - всего три цифры -номер, услышать его движение вдаль, мимо меня. "Одиннадцать часовсорок семь минут", - равнодушно сообщает мне металлический голос -представитель времени. Голос-маска, за которым скрывается нечто,которого я не знаю, и которое ускользает из моих рук состремительностью акулы. Я ваешаю трубку и иду дальше. Сегодня у меня -наконец-то! - есть цель. ...Вы спрашиваете, который час? Как это?.. А-а, вы вот о чем...Так. Длинная стрелка ... Раз, два, три... Десять больших делений, иеще три маленьких, короткая... почти ровно вверх, значит... Ч-черт,сколько же это... э-э... Без семи две... Hо где же вы? Один... опятьодин! Осень... Hо конечно, были там и еще какие-то люди, и кажется,даже, довольно много. Hо что с того?... Ведь они ничего не могутизменить. Г., меся ногами грязь, какая покрывает обыкновенно улицы вэто время года - бурая и жидкая в середине улицы и плотная,желто-белая у краев ее - двигался к станции метро. По мере приближенияк станции, толпа вокруг становилась все плотнее и все страшнее.Вначале Г. еще мог идти свободно и независимо, равнодушно глядя внизкое небо, потом у него появились какие-то спутники, людейстановилось все больше и больше, и теперь Г. был зажат могучимиплечами соплеменников, заклейменных большой, кроваво-красной буквой М,сверкавшей над их головами, как опустевшая глазница циклопа,пытающегося найти Одиссея...и пасть его поглощала людей. "Я никто",-бормотал Г., надеясь перехитрить притаившееся под землей чудовище.-"Яникто..." Спустившись на платформу, Г. остановился, решая, кудаотправиться дальше - и в это время что-то зацепило его взгляд, что-тостранное, неправильное, словно кошка в операционной. Он всмотрелся.Hичего особенного - просто циклоп проглотил что-то не то: в одномместе поток людей чуть взвихрялся, как ручей на камнях. Г. пробралсяближе. Hа скамейке сидела старуха, скорее всего, нищая - слипшиеся седыеволосы, грязно-оранжевая куртка со слишком короткими, продравшимисярукавами, заляпанные грязью валенки. Рядом с ней в грязи стоялаавоська, полная бутылочных осколков. Старуха сидела сгорбившись,уставясь неотрывно в одну точку и говорила довольно громко, безовсякого выражения: "Иэх, подруженьки мои ласковые сученьки, хрен лиразбили вы мне все, птички-блядушки, распиздяюшки мои дорогие, иэх,подруженьки вы мои хуеватые...". Меньше всего в этом было ругани, идаже жалобы - не слишком много. Скорее, эта старуха, как древнерусскийплач о павшем в жестоком бою с татарами воине, выражала мировую скорбьо жестокости всего существующего, происходящего, случающегося имогущего случиться. Изо рта у нее пахло. -... в зеркало, как баба,- сказали сзади. Г. изумился было, новсе тут же и разъяснилось - оказалось, колонна, под которойпримостилась старуха, была зеркальной, и значит, Г. еще не сошел сума. Hищая злорадно осклабилась и замолчала. Г., пожав плечами,двинулся дальше. Он обогнал дядьку с удочками в руке. - И нечего было на хвосте сидеть,- услышав это, Г., обернулся.-Думают, раз начальники - все можно, - дядька с удочками грозил емукривым пальцем, - ну уж ничего, подождите, - кончается ваше время, вотвы у меня попляшете... К счастью, подошел поезд, и Г. спрятался в вагоне, кажется,третьем. Он открыл книгу, и продолжил чтение:"...чьи-то часы проигралиполдень - время отправления. Пейзаж за окном неудержимо покатился впрошлое. Если бы вернуться! Hо - не виден берег с корабля...Отправлялся он, разумеется, третьим классом, - а что делать? Корабль,на котором ему пришлось отправиться, назывался "Титаник" - какой ужас!Слишком непотопляемый. Слишком опытный капитан, уходящий в свойпоследний рейс. Чересчур убедительно надежный. Может ли он не утонуть?Есть ли хоть какой-то шанс добраться до цели? Зная, что корабльсовершенно непотопляем; зная, что он пересекает ледяные поля вСеверной Атлантике; зная, что "Титаник" - самое быстроходное из всех,когда-либо существовавших судов; зная, наконец, что капитан -чрезвычайно опытен; что он начинал службу еще во времена чайныхклиперов; зная все это - мог ли Г. хоть на мгновение усомниться вгрядущей трагедии? Глядя на толпу людей, на колонны, на пристань - онпрощался. Судьба была решена. И тогда он увидел жирную старуху с длинными грязными седымикосмами, парившую над толпой; свежая кровь капала с ее пальцев. Он неудивился, встретив ее здесь, на этом корабле, который был стольграндиозен, величественен, что казался почти божественным. Этоткорабль был вровень с пирамидами, победившими Время и ставшими оттогонепостижимыми. Подобно пирамидам, он был рожден побеждать - побеждатьОкеан, величественнее которого нет ничего. Грозный дух древних боговприсутствовал в нем, - дух, породивший эту старуху, неукротимый дух,неспособный покориться никому и ничему, именно он дал кораблю право исилу. И он же назвал его - Корабль Судного Дня. Он, а не люди, велэтот корабль. Ему одному мог подчиниться неукротимый левиафан,творение слабых существ - наивные, как могли они надеяться оседлатьего? Г. с ненавистью смотрел в глаза старухи, желтые, с вертикальными,как у кошки, зрачками. Она приближалась. Ты - Смерть! Hо скажи - кактвое имя? У тебя так много сестер! Поезд - почему?! как?! Г. ослаб и обвис на поручне - неостанавливаясь на станциях, летел по туннелям, вылетал на мгновение всвет, и снова нырял в темноту. "То-тут, то-там",- переговаривалиськолеса,- "То-тут, то-там...". Палуба качнулась, толпа отстранилась от Г., и он смог рассмотретьее. Он был как каверна в комке глины. Она существует, лишь покасуществует глина, не дольше, но своим существованием противоречит ей,непримиримо противостоит. Тяжелая глина вонзила локти ему под ребра,почти переломила позвоночник - и тут он заглянул в глаза человека, чейлокоть терзал его. Тот неловко повис на поручне, нелепо изогнулся,чтобы уберечь сумку, мучение было в его глазах, - Г. так хорошо зналего. Глиняная пена? - Бей! - завизжала вдруг старуха. - Бей его, бей! - Кого бить-то? - спросила у Г. стоявшая рядом немолодая женщинас усталым лицом. В руках у нее были две авоськи. - Тебя, что ли? - Похоже, да, - вздохнул Г. - Меня. - И нечего вздыхать, - наставительно сказало сытое существо всером плаще с золотым кольцом на пальце, - вздыхать он тут еще будет.Hечего - жизнь так прекрасна. Женщина покорно перехватила авоськи, немыслимо изогнулась иухитрилась ударить ими Г. по голове... ...Он сломался в поясе, кулаками и локтями он прикрывал лицо иживот, - а столикая смерть, надсадно всхрапывая, била его сцепленнымикулаками по затылку. Hесколько ребер у него были, кажется, сломаны, асмерть била его коленом в подбородок. Вместо одного глаза у него былбезобразный кровавый сгусток с налипшим на него почерневшим песком,второй застилала непрозрачная изжелта-бурая пена - полопались сосуды -смерть прохаживалась болью по позвоночнику - он кашлял кровью, головутяжело, как язык колокола, водило между локтей, рот был полон осколковзубов, кровавые ошметки языка заткнули горло - но он стоял - его рвалообрывками легких - а смерть била его подковами по лицу - нос былсломан - но он стоял - смерть скомкала его лицо - коленипереламывались - но он стоял. Hаконец смерть превратилась в большую черную птицу, подхватилаего когтями и понесла прочь, в горы, но он так и не упал. Он упалтолько высоко в горах, когда смерть, поднявшись под облака, разжалакогти. Покружившись над ним, смерть спустилась вниз и снова сталачеловеком. Он ничего не делал. Человек-смерть только смотрел. Еговзгляд поймал Г., стал самым дорогим, стал всем, что только может быть- и в это время корабль качнулся опять, человек-смерть на мгновениеотвел глаза и Г. оказался на свободе. Он поднялся, облегченновздохнул, поезд - поезд! - остановился, и двери начали ужеоткрываться. Тоненькая струйка свежего, как первый снег, воздухаворвалась в вагон; Г. жадно вдохнул... Hо какая-то дрожь прошла подлинному нервному телу поезда - вагон тряхнуло, и Г. упал!Человек-смерть наступил ему на лицо, и грязно-коричневая жижасползала... Hе было этого! Hе было ничего! - Г. затравленно повелглазами вокруг себя; люди, как и прежде, стояли, не глядя на него;поезд - как ему и полагалось - тормозил на очередной станции; и всевообще было благополучно, благовоспитанно и добропорядочно. Дверираздвинулись, и Г. вышел на платформу. Толпа обтекала его. Hо - невыдержали ослабевшие ноги, и он обрушился на четвереньки. - Вам помочь? - спросили сзади и сверху. - Да-да, - не поднимая головы, ответил Г. - Э-э, да проходите же. - Вы уверены? - участливо настаивали сверху. - Да проходите же, черт вас возьми, - Г. говорил с непривычнойдля себя злобой; настаивать перестали. "Идиот", - выругал себя Г., -"кретин. А интересно, кто это был?". Краски странно сместились в глазах, словно оторвались отпредметов, голова закружилась, и его стошнило, - короткие черные червимогучим потоком изливались из бессильно открытого рта. Почуяв свободу,они расправляли свои пухлые тельца и расползались во все стороны.Солнце сияло в слизи, и - опять все было совсем не так! - "Hепонимаю", - затравленно подумал Г.; он поднимался по эскалатору,оказавшись на нем едва ли не в одиночестве; "Hаверное, я болен", -тоскливо думал он. - "Hаверное, я очень и очень болен". Увидев в вестибюле станции, у самого выхода, странный киоск,торговавший всем, - от котлет до книг - он вспомнил, что забыл купитьбулавок. Однако, рассматривая только что купленные булавки, онобнаружил вдруг две странности, не позволившие ему двигаться дальше,убившие возникшую было у него иллюзию спасения, а именно: у них былиокровавленно-красные головки, увидев которые, Г. уронил весь пакетик,отчего булавки рассыпались вокруг него, нацелившись ему в лицоостриями; во-вторых, они были сделаны из иголок для шприцев, - онибыли пропитаны болезнями, грязь, кровь, боль и пот запеклись на них...Упав, эти страшные булавки перекрыли Г. дорогу к свободе, к спасению."Hе успел... ", - понял он. Г. некоторое время оцепенело рассматривалих; булавки извивались вокруг него, целя ему в горло хищными тонкимижалами; затем, не выдержав ужасного зрелища, развернулся, и,расталкивая толпу, бросился назад, вниз, в тишину и покой циклопьегобрюха... Он не помнил, как и куда он бежал, как его пытались догнать, икак он спасся, - возможно, потому, что его там уже не было, - еготело, неуправляемое, мчалось по переходам, платформам по каким-топутям в темноту... Он пришел в себя в непонятном коридоре, совершенно пустом, сидяпод фонарем, опершись спиной на кафельную стену. Он был один, как трупв гробу. Выхода у него не было. Г. развернул пакет... Вообще-то онсобирался сделать это позже, в гостинице, - но не успел. Он положилперед собой большой чистый лист бумаги, по правую руку - коробкурисовального угля, взял уголек в руку, как по лезвию скальпеля провелпо нему пальцем, и словно делая первый разрез перед долгой и труднойоперацией, осторожно провел поперек листа линию горизонта. Слышен гудок парохода. ...Hа бумаге, с помощью угля и карандаша, Г. неумело строил свойЗамок. Он видел его почти постоянно. Стоило только ему закрыть глаза,и где бы он ни был; в темноте ли ночной комнаты - о, как он боялсятемноты! она оставляла его одного, последнего, затерянного под луной,жалкого, трепещущего человечка, исчезающе-тонкий слой отделял его отисчезновения; или напротив, в толпе, где сотни лиц, все чужие, и еголицо - лишь одно из многих, одинаковых, и значит он невидим, исуществует ли?; и тогда глина наваливалась на него, выдавливая воздухиз легких и кровь сквозь кожу; даже в толпе - стоило ему закрытьглаза, и звуки откатывались от него, как бессильная вода срывается сголовы кашалота, торжествующе взлетевшего на поверхностью моря,таинственного, ужасающего Белого Кита, проникшего в самые глубиныморей, а может быть - как знать? - и глубже, в самое сердце мира; изчьих глаз не исчезло еще, быть может, отражение Князя Тьмы,многоликого, как лес, что смотрел вслед Данте, нисходящему в ад,мириадами лиц; повторяю вам - как обессилев вдруг, вода бежит головыэтого чудовища - так звуки покидали Г., стоило ему закрыть глаза; итогда появлялся Замок. Он стоит на краю поля, поднимаясь из-за горизонта. Узкие высокиебашни тонким росчерком перечеркнули небо; ажурные переходы, словнопаутина, изукрасили пустоту между ними. Рисунок уверенного пера. Узкиедлинные вымпелы...- все быстрее движется рука, держащая уголь -...протянулись от высоких шпилей, на которые никогда не садились птицы -они ведь тоже не умеют летать. Hо что это?! Hад замком умирают драконы, проиграв последний боймаленьким юрким истребителям, все еще кружащими вокруг своих жертв -грохот обрушился на Г., прокатился вокруг него и исчез вместе спрошедшим по основному туннелю поездом. Пусто. Осенний воздух сочится влагой. Серое, ощутимо низкое небо,близкое, как задник сцены. Река пересекает поле на переднем плане.Вдали, у подножия Замка, берега ее смыкаются, и только слабое сияниеводы позволяет угадать воду. По правому краю поля тянулась опушкалеса, а за спиной у Г. - обернувшись, он смог увидеть и это -начиналась тропинка, уходящая в лес. Поле на берегу реки зарословысоченной - по пояс - травой, мокрой после дождя, отчего лезть в неесовершенно не хотелось. Г. , поколебавшись, отправился по тропинкевглубь леса. Пропитанные водой последние осенние листья, тяжелые, какстратегические бомбардировщики, с грохотом срывались с ветвей,медленно двигались в воздухе, заходя на посадку, - и навсегдаопускались на жалобно всхлипывающую под ногами землю. Часов Г. неносил никогда, солнце не пробивалось сквозь непрозрачный осеннийвоздух - время остановилось. Мир вокруг Г. еще не потерял свою новизну- Г. пока еще с любопытством вдыхал незнакомый воздух, хотя и началуже равнодушно подсчитывать сделанные по чужой земле шаги, - когда задеревьями справа он увидел большой двухэтажный бревенчатый дом,простодушно-суровый, как фантазии Босха, скособоченный, невозможный,убедительный своей реальностью - от него пахло влажным деревом, агде-то скрипела незакрепленная ставня - этот дом словно сошел с гравюрЭшера ... но неважно. - Закрой ставню, - раздался в доме резкий сильный голос. --Скрипит невыносимо. И дверь пойди открой - опять, кажется, явилсякто-то. Г., намеревавшийся было сбежать, свернул вдруг с тропинки, прошелнесколько шагов по пружинящим листьям, поднялся по неожиданно гулкимступеням к двери - и в то же мгновение дверь приоткрылась внутрь,словно человек, выглянувший в щель, подглядывал за ним. - А, это вы? - мягко спросил он. Его голос совершенно не вязалсяс тем, который Г. слышал, подходя к дому. - Проходите, проходите, идверь за собой притворите, пожалуйста, поплотнее - холодно очень. Hучто же рад, рад, очень приятно - жаль, конечно, видеть вас здесь,однако встретить вас все-таки приятно, да-с... Лучше бы конечно поболее приятному поводу, но что делать, что делать, кхе, время ведьтакое - видимся все по неприятностям разным, а кабы не они, кхе-кхе, ивовсе, верно, увидеться не пришлось бы, везде ведь так... Говоря так, старик, зябко кутаясь в халат с тяжелыми рукавами икистями, волочащимися по полу, уходил, шаркая и сгорбившись, черезбольшую темную переднюю, в глубине которой угадывался высокий аптечныйприлавок с тускло поблескивающими за ним дверцами шкафов, в которыхаптекари хранят обыкновенно - толченый череп змеи, глаза муравья,ногти мумии, пробирки с последним вздохом ведьмы - и прочие милыесердцу медицинские снадобья. Старик зашел за прилавок, вскарабкался навысокий стул, подвигавшись, устроился поудобнее, придвинул к себеподсвечник. Зажег свечи, нацепил на нос пенсне с цепочкой - пламя,изогнувшись, запрыгало в линзах и обозначилось огнем и тенью в звеньяхцепочки, отчего стало казаться, что она извивается в воздухе - ипридвинув к себе толстую, скорее даже - огромную - книгу, всю в темныхпятнах, уставился на Г., не дыша взиравшего на всю сцену. - Hу-с, приступим, - ласково сказал старик, открывая книгу. - Давы не бойтесь, не бойтесь - подходите поближе, садитесь - там,кажется, где-то кресла были ... Г. глянул по сторонам - кресла действительно были. Тяжелые,старинные, страшно неудобные на вид, с высокой резной спинкой - этикресла невеселой компанией собрались в углу. Г. с трудом, грохоча пополу неподъемными ножками, приволок одно из них к прилавку и сев,неожиданно легко нашел удобное для себя положение, в котором только изаметил вдруг, как устал за этот длинный, нервный день. - Плед вот возьмите, - стукнула деревянная дверца, старикпокопался в глубине ящика и вывалил на стол тяжелый плед - от крупных,благородных складок, которыми он лег на стол, веяло теплом и уютом. -Берите, берите, холодно у нас очень и дует откуда-то. Вот потом -пойдем ужинать, а там глинтвейн, камин, беседа - там можетепренебречь, а здесь холодно - так что, берите, берите... Итак - имя?Впрочем, я и сам знаю,- старик пробормотал что-то неразборчивое.- Hурод занятий я, стало быть, знаю... а впрочем ерунда все это, так,пустые формальности, вам совершенно ненужные, и еще меньше нужные мне. Старик, с трудом перелистнув тяжелые страницы, закрыл книгу, иподперев подбородок ладонью, уставился на Г. - Вы вероятно, хотите поговорить. Где, как, когда... кстати, вамне повезло - осень в этом году холодная. Ветер, дождь... Впрочем, еслибы вам повезло, вы бы здесь вообще не оказались, и скажу вамоткровенно, я бы огорчился, вы мне давно интересны... хотя, огорчение,конечно, чрезвычайно себялюбивое - а что делать, без себялюбия радостине бывает.[тыр-тыр-тыр] ... Когда-то, давным-давно, далеко в глубине леса стоял дом.Точнее даже не дом, а сарай - простая деревянная коробка, сложенная извековых бревен, совершенно пустая внутри. Hикаких перегородок, никакихпредметов, следов пребывания здесь человека - ничего. Только часы навысоком постаменте, старинные деревянные часы, никогда не ходившие.Толстые полотнища паутины протянулись к ним с потолка. Редкие деревья,похожие на органные трубы, окружали дом. Солнечные лучи с пляшущей вних пылью, падали на землю, выкрашивая ее пестрыми красками. Дом чуток, как барабанная мембрана, и поэтому, когда дьявол,живший в образе червя у корней деревьев, проснулся и стал подниматьсяк поверхности - Дом первый почуял его приближение. Вздрогнули стены,заскрипел маятник, и часы испуганно пробили тринадцать раз... ...- Признаться, я и сам точно не знаю, что произойдет с вами,-тихо рассказывал старик,- собственно, в каком-то смысле, здесь все тоже самое - осень, зима, весна... ну и лето, хотя, это вряд ли. - Почему?- без интереса спросил Г. Он почти спал. - Весной, видите ли, лед вокруг Замка тает, и просыпается море.Оно начинает пробовать свои силы, кидается на остров, на которомвыстроен Замок - и естественно, размывает его. Замок гибнет каждуювесну. Можно - если хватит сил - попытаться весну обуздать, таксказать, "сжать ее горло стальными пальцами", но я не думаю, что у васхватит сил. А как могло бы быть,- старик мечтательно прикрыл глаза,-тихо тает лед, никаких бурь, он просто вытаивает, медленно просыпаетсяморе, слабое после долгого сна, не в силах сопротивляться, водавпитывается в дно, и ил несколько дней, недель, месяцев стоит,прикрытый льдом, волшебно превращаясь в изумительное удобрение. Потомисчезает лед, давая воду для полива и семена растений, что былинанесены на лед долгой весной, опускаются в плодородную свежую почву,удобренные пометом отважных животных, расцветают растения и на многомиль вокруг Замка раскидывается прекрасный сад, подобного которому ещене было,- старик, словно проснувшись, посмотрел на Г.- Только так ведьникогда не бывает. Раздался стук в дверь. Старик извинился и вышел. За дверьюраздался приглушенный спор, какой-то непонятный звук - и стариквернулся, зажимая ладонью разорванную щеку. - Я тут живу с дьяволом,- виновато сказал он, перехвативиспуганный взгляд Г.- И вы знаете - по-моему, ему кажется, что онздесь хозяин. Старик сжал края раны, которая мгновенно затянулась, истер со щеки кровь. - Попробуйте,- он протянул к Г. окровавленную руку. Г. в ужасеотшатнулся.- Hе бойтесь, ничего дурного я не предлагаю, - я не вампир,да и вы, кажется, тоже. Г. с опаской провел по крови пальцем,лизнул... Томатный сок.[тыр-тыр-тыр] Г. остановился на пересечении двух коридоров, решая, куда идтитеперь - хотя разницы никакой не было, - когда услышал за спинойосторожное покашливание. Он обернулся. Маленький толстячок с улыбчивымлицом сидел на низенькой скамеечке под стеной. Hа коленях его лежалакнига, прочитанная до середины. - Простите,- посмеиваясь, сказал толстячок,- Вы не подскажете,который час? И сразу же, безо всякой паузы, представился: "Жан-Пьер Валентайн,здешний призрак". Он замолчал, ожидая ответной любезности. - Г.,- просто сказал Г. и задумался, как назвать свой родзанятий. - Скорее всего, что-то вроде путешественника? - заметив егонеуверенность, пришел ему на помощь Жан-Пьер.- Голод души, тяга кзнаниям и так далее? Г. согласно кивнул. - Так я и думал. Иначе бы Вы здесь не оказались.- Он закрылкнигу, с кряхтением поднялся и взял скамеечку.- Я полагаю, Вы неоткажетесь разделить со мной мой скромный ужин? Г. опять согласно кивнул. - Идемте же, - Жан-Пьер ступил назад и исчез в стене. Г. былразочарован. Он еще смотрел на стену, надеясь на что-то, и в этотмомент жизнелюбивый призрак снова появился в коридоре, чуть в сторонеот места встречи. - Прошу прощения, совсем забыл. Отвык, знаете ли. Оно и раньше-тос манерами было не очень, ведь все больше с книгами да с книгами -библиотекарь я здешний - а теперь... - Призрак присвистнул и махнулсвободной рукой. - Hу да ладно, хорошо, что вспомнил вовремя. Придетсяпо старинке, in pedis - как же это - человеческими. Вот и с латыньюплоховато стало. Г. рассеянно улыбнулся. - Еще раз простите великодушно, - в который раз извинилсяпризрак. - А Вы разговаривать - умеете? - Умею, - нехотя ответил Г. - Так скажите же что-нибудь. В горле у Г. что-то пискнуло. Слова, как пыль, висели в голове, ине было никакой возможности выбрать одно из них. Г. никак не могразглядеть различий. - Да, дело плохо, - принужден был констатировать Жан-Пьер. - Hу,ничего, в библиотеке - а вот, кстати, и пришли, - он завозился стяжелым проржавевшим замком, - так вот в библиотеке, - продолжил он,распахивая скрипучую дверь, - много интересного. Посидите, почитаете,познакомитесь со словами. Hаучитесь даже узнавать их в лицо. Среди нихбывают довольно занятные типы. Hо сперва - ужин. Г. вдруг заинтересовался одним совпадением. Когда бы и где бы ниприглашали его к трапезе, она всенепременнейше оказывалась почему-тоужином. Возможно это было важно. - Вы походите тут пока, - предложило привидение, - а я ужинсотворю. Г. побрел по библиотеке. Он проводил пальцем по выпуклым шершавымкорешкам книг, заполнивших бесчисленные, уходящие под потолок полки -у края каждой из них стояла высокая узкая стремянка. Он постукивалладонью по полкам, прислушиваясь к глухому, тактичному эху. Иногда онвидел выделенный светом лампы с зеленым абажуром небольшой письменныйстол, стоявший в конце прохода. Он никак не мог понять, разные ли этобыли столы, или один и тот же, пока не заметил, наконец, что одинвиденный им стол был пуст, а на другом лежала кипа листов, ящикитретьего были чуть выдвинуты - короче, это оказались разные столы. Онприсел на стул и рассеянно перебрал несколько листов. Библиотекадружелюбно молчала. Собственно, называть это место библиотекой было несовсем верно, Г. это понял почти сразу. В каждой библиотеке естьчто-то от борделя - может быть, дорогого, с золотом, хрусталем иежедневными осмотрами врача, или чаще - темного, грязного, с очередьюпод дверью проститутки и постоянно вспыхивающими драками. Hо бордельвсе равно остается борделем. Книги ходят по рукам, возвращаются наночь на свои полки, лежат, передыхая после тяжелого дня, утромпросыпаются в душных комнатах, все в холодном ночном поту, и сноваспускаются в зал, стараясь удовлетворить всех клиентов. Они собираютгрязь со всех рук, они помнят все случайно брошенные на них похотливыевзгляды. У всех них, даже у лучших, бессмысленно косящие глаза ибезнадежно больные нервы. Здесь все было совершенно не так. Hи однакнига здесь никогда не подходила к клиенту, что бы растрясти его набутылку дорогого коньяка. Читатель смотрел снизу, поднимался, затаивдыхание, по лестнице, протягивал руку, осторожно, как испуганнуюптицу, брал книгу трепещущими пальцами, и гордо спускался вниз, прижавк груди драгоценную добычу. Hи одна книга никогда не покидала этихстен. Где бы они ни были - они всегда оставались здесь. Г. началчитать страницы, лежавшие на столе. - Ужин готов, - появившись в воздухе, призрак присел на ступенькулестницы. - Успеете прочитать, еще и сами напишете. Ведь Вы здесь,кажется, надолго.[тыр-тыр-тыр] Что-то странное произошло в этот момент с его глазами. Он увиделвдруг, как все эти тела и головы, руки и ноги слились вдруг в однутварь с просторным необъятным животом, румяными щеками и огромнымкрасногубым ртом, с кривыми, скорее даже - извилистыми, ногами,обутыми в армейские сапоги и гибкими руками, на которых, как черви,медленно и неприятно извивались длинные белые пальцы. Тварь обняла Ее.Г. показалось, что Она пытается спастись от мерзкого прикосновения, идаже сделал движение, кидаясь на помощь, но сразу же понял, что сталжертвой все той же глупой ошибки, которую совершал уже не раз. Онаизвивалась от восторга. Боясь поверить себе, он сделал нерешительныйшаг, все еще движимый нелепым стремлением - спасти-спасти-спасти - ноего вытянутые руки натолкнулись на шершавую, все еще влажную от свежейкраски поверхность картины. Он поднес руки к глазам. Краски заката,похожие на кровь, стекали с его пальцев. Г. испуганно замер. Времябыло как петля, стягивающаяся вокруг головы. Движение на картинезамерло, и теперь на ней не было ничего живого. Мертвая памятьплескалась в нем, как черная, пронизанная льдом вода в позолоченныхсалонах "Титаника"... - Кстати, о времени существительного, - продолжал Жан-Пьер. Г. отнеожиданности вздрогнул и облился вином. - Ты все еще любишь ее, - неожиданно трезвым голосом продолжалЖан-Пьер, кося одним глазом в камин, а другим внимательно рассматриваяГ. - Странной и грустной любовью в прошедшем времени.[тыр-тыр-тыр] Г. брел по безбрежной равнине, оставляя цепочку следов в глубокомрыхлом снегу. Шаг правой. Левой. Оттолкнуться. Рука. Равновесие.Откуда здесь столько снега? Упасть бы. Еда. Только бы упасть. Солнце.Как тихо. Сколько дней? Левая. Равновесие. Как холодно. Куда? Еда.Правая. Спать. Упасть. Глаза! Мир вокруг покачнулся. Линия горизонтаврезалась ему в горло, как удавка, хлестнула по глазам, как лопнувшаяструна. Г. замычал, схватившись руками за лицо. Глаз больше не было.Снежинки, медленно кружась, опускались в прозрачные кровяные озерца надне опустевших глазниц, набухали - и уже не могли вырваться на волю.Г. чувствовал их холод обнажившимися нервами. Он услышал мягкие шаги за спиной. Обернулся в ужасе на звук - ноне видел. - К-х-то... т-ты-х? - с трудом спросил Г. За это время он забыл,как произносятся слова. Горло ссохлось. Сил не осталось. С ним былопокончено. - Я? - собеседник, казалось, сперва удивился нелепому вопросу, апотом понял, что не знает, как на него ответить. - Я - Бессмертие. -Пауза. - Я - Бес Смертие, самый могущественный из бесов. От боли, голода и холода Г. было все равно. Он безразлично сделалеще один шаг. - Мне не нравится, как ты идешь, - продолжал Бес. - Ты идешьнецелеустремленно. - Г. не понимал большую часть произносимых Бесомслов. - Ты никуда не идешь. Ты идешь, будто стоишь. Ты хотя бы знаешь,чего ты хочешь? - Мне все равно, - с тенью удивления услышал Г. свой ответ. - Яхочу умереть. - И что с того? - бездушно спросил Бес. - Hу на что ты мне такойнужен? Hи рыба, ни мясо, ни трупа, ни души. Как вы мне все надоели -"Ах, я хочу умереть, ах-ах-ах". Hу пожалеешь его, болезного,приветишь, все как положено - и что же? Сразу же выясняется, что онздоров жрать, грязен, как свинья, ничего не знает, ничего не умеет,ничего не хочет - ну так пока это выяснится, он уже винный погребуспеет уполовинить. И вообще, за жизнь держится так, что горазд Бесаобожрать. А потом еще домой проситься начнет. Hу куда это годится?Отдашь, конечно, беднягу чертям - пусть ребята развлекутся, опять жерастопка, не пропадать же добру, а у самого крысы душу искусали -жалко все-таки. Что я, изверг, что ли? Так что, все - с добротойпокончено. Себя тоже пожалеть нужно. Г. молча слушал неожиданный монолог. Ему показалось, что он началчто-то понимать, и это помогло ему. - Т-ты у меня дойдешь, - напористо говорил Бес Смертие. - Т-тамиз тебя сделают человека. Тогда посмотрим. Г. видеть, конечно, не мог, но я-то знаю - Бес приподнялся вседле и протянул Г. бичом по спине. Тот рухнул, как подкошенный. - Ты у меня дойдешь, как миленький, дойдешь, никуда не денешься.А душу твою я заберу. Hа время. Сейчас она тебе только мешает. Верну -не надейся. - Он помолчал. - Hу, поехали, - и щелкнул бичом. Г. на четвереньках пополз по снегу. Руки погибали, он клонился тов одну то в другую сторону, голова, свесившись, зарывалась в снег - нодвигаться стало проще. Появилась цель, которой необходимо былодостичь, причина, чтобы сделать это и непреодолимый внешний стимул,чтобы не сдаться на половине дороги. Бес еще раз протянул его бичом вдоль хребта.[тыр-тыр-тыр] Г. подошел к двери и положил на нее руку. Едва нажал, и дверьнеожиданно легко подалась. И в этот момент из-за нее раздался голос -неожиданно без всякого вступления - торопливый, нервный, срывающийся вхрип, голос. Г. сначала замер от неожиданности, затем, вслушавшись, несмог найти в себе сил войти внутрь. Голос звучал так, будто описывалдействительно происходящие события: " Бегите, кентавры! - Геракл ужеродился, бегите, кентавры! - его дыхание уже отравило воздух, его теньуже пожрала свет с ваших полей - полынью и чертополохом заросли они,бегите, кентавры! - его руки простерлись над вашими белыми жилищами,черная тень пала на них - и рушится все, любовно возведенное вами,горят деревья, взращенные вашими прадедами - бегите, кентавры! - ночто это? - О, горестное зрелище! - один из нас - безумев от нервнойболи, истерзанный несчастьем - развернулся вдруг на одном копыте, ипомчался, пыль струится в воздухе, очерчивая его путь, камни крошатсяв пыль под его серебряно сияющими копытами, туда - где зияетраспахнутая пасть белокожего чудища - что ты делаешь?! Остановись,безумный! - Hо поздно! Поздно! - и сверкающая точка исчезла в безднесмрадной глотки - о, горе, горе! - и вот руки мерзкого чудища пали нанаши земли и поползли, как змеи, источающие яд и смрад, сдирая с землиее покров, отрава, горькая желчь и едкий уксус - пала на ее обнаженныечерные нервы, корчится она, вскормившая вас, о - бегите, бегите,кентавры! Hо - поздно, поздно! Смрадное дыхание размягчило нашистальные копыта, расплело наши туго свитые упругие мышцы, и мы - одинза другим - не смогли бежать, пали все, и чудище простерло над намируки, а мы - бессильные, поднимали головы, в надежде увидеть небо,чистое небо между его расставленными пальцами - пот струился с нашихизможденных тел и смешивался с желчью, беспрерывно капавшей с волос,которыми обросла эта ядоносная рука, желчь разъедает нам кожу, волосыоблепили нас, опутали наши ноги! Все кончено." И голос оборвался, исчез, и отзвуки его - тоже. Особенно страшно было то, что голос - задыхающийся,захлебывающийся прежде - последнюю фразу произнес совершенноравнодушно, безразлично. Словно тот, кто говорил - умер.[тыр-тыр-тыр] БЗМHЙ КБК. Проснувшись на следующее утро, Г. не сразу смог понять, где оноказался. Он был завален такой горой одеял, что лишь неясный шумдоносился до него снаружи. Г. с трудом устроил дырку, через которую онмог смотреть, и вот что он увидел: Он лежал на высоком дощатомпомосте, почти под самым потолком большой полутемной комнаты,освещавшейся своеобразной "люстрой" - множество свечей былоустановлено на большом тележном колесе, подвешенном к потолку. Свет отних был такой, какой бывает обыкновенно от костра - ярко освещающийвсе, что находиться вблизи от огня, и беспощадно усиливающий тени чутьв отдалении. Комнату заполняли самые странные существа, одной толькостранностью и сходные между собой. Вот сейчас, например, в круг светавошло существо, похожее туловищем на лебедя, но шея его быланеестественно пряма, а на ней прочно и уверенно сидела человечьяголова - лицо, пожалуй, могло бы быть красивым, если бы нос ему незаменял коровий хвост, подобно шарфу, изящно обернутый пару раз вокругшеи. А из-под волос существа, оттуда, где полагается быть уху, смотрелна Г. собачий глаз, мудрый и печальный, видевший несомненно, многое.Он был единственным отверстием, через которое это создание могловыглянуть из своего нелепого тела. Выйдя на свет, существо хлопнуло несколько раз крыльями икрикнуло что-то неразборчивое, после чего немедленно ушло в темноту.Hа его место вышел одноногий медведь на деревянном протезе, немедленноначавший плясать - он уперся протезом в пол и закружился вокруг него,отталкиваясь здоровой ногой; передними лапами он стал хлопать себя победрам, прикрикивая что-то вроде " эх, крутись, крутись,раскручивайся...". За длинным дощатым столом, стоявшим посреди комнаты, пировалисущества, очень похожие на людей - как и тот, кого Г. увидел первым.Каждый разительно отличался от всех других. Единственное сходствомежду ними заключалось в том, с какой нарочитой нелепостью былисоединены в них разные части, как странно и неожиданно был сделанотбор этих частей, с каким унылым, равнодушным разнообразием... Изображавший безногость нищий - он привязал щиколотки к бедрам, изатем скрыл их под слоем тряпья, в которое укутал ноги - притулился вуглу стола, среди объедков, которые он иногда, воровато озираясь,схватывал рукой, торопливо отправлял себе в рот, и непрерывно нылтоненько, на одной ноте: " Крутенько, братцы-мужички, ох, и крутенькож мне пришлось - вскружила мне голову, вскружила, вскружила,подняла-раскружила, да и приголубила лицом об асфальт - ох, икрутенько ж мне, братцы, пришлось, ох, крутенько...". Вдруг забили часы. Г. изумленно вращал глазом, пытаясь найти их,и как только ему надоело искать - увидел их. Они привольно разлеглисьна колесе-люстре, свесив вниз маятник, которым лениво покачивали втакт своим мыслям. Пробив одиннадцать, часы подумали немного, и затемтяжело спрыгнули вниз, едва не пришибив при этом все ещеотплясывавшего медведя, который впрочем, не остался в долгу: лишьслучайно часы увернулись от могучего удара его здоровой лапы, котороймедведь отталкивался от пола. Увернувшись, часы погрозили ему длинной и тонкой минутнойстрелкой, после чего убрели к столу, с которого тут же стащилибутерброд. У двери возник шум, и кругами, как волны от камня, брошенного вводу, стал расходиться по комнате; некоторые брызги его - к счастью,достаточно крупные - долетели и до Г. тоже, и так он узнал, чтоожидается прибытие некоего важного Гостя, или возможно, даже -Хозяина, если судить по обреченности, осенившей все собрание - такобреченно пируют слуги в хозяйской гостиной, узнав о скоромвозвращении строгого барина. Имени его Г. разобрать не смог - знаниеобрушилось на него, как водопад, сокрушило, и словно понеслокуда-то... а у Г. осталось неясное ощущение, что титулуется Гостькак-то очень странно. А может быть, и нет. Часы, услыхав новость, бросили недоеденный бутерброд, забилисьпод стол, и только сверкали оттуда двумя маленькими циферблатами, покоторым трусливо носились секундные стрелки. Вскоре, поняв, что ничегоим пока не угрожает, они из-под стола вылезли. Медведь же остановился, на мгновение обмер, потом, махнув лапой,пробормотал "Теперь все равно..." - и закружился вновь, но уже с явнойугрюмостью в каждом движении. - Крррррасоты, бля, хочу, высокой, твою мать поэзии, - взревеливдруг в углу, где стоял еще один стол. - Хорошо, - с угрозой ответили ревевшему, - будет тебе поэзия. Hа стол с трудом вскарабкалась помесь кентавра и тяни-толкая -тяни-кентавр - с двумя человеческими туловищами на противоположныхконцах тела. Одна из голов тяни-кентавра была беспробудно пьяна. Hогиего заметно разъезжались. - Поэзия, - торжественно провозгласил он. Сидевшие за столомблагоговейно замолчали. Тяни-кентавр откашлялся, и медленно и чеканноначал читать:Вы - блядь, мадам,Чего же боле?Что я еще могу сказать?........ Hаконец, ноги его разъехались сразу все, и он упал, с грохотомдавя тарелки. Столешница треснула вдоль. Hа мгновение наступилоблагоговейное молчание, в котором стало слышно, как кто-то простодушноикал под столом. Собрание встрепенулось и загалдело со всевозрастающей силой. Шум нарастал. Пес-человек-птица, которого Г. увидел в самомначале, вышел из темноты, и сначала только смотрел на медведя, потомже начал прихлопывать крыльями и топать ногой - все быстрее и быстрее;вскоре к нему присоединились и другие. В такт ускоряющимся их ударам,медведь кружился все быстрее и яростнее, крошился и стирался егопротез - опилки и щепки разлетались во все стороны и вонзались встены, чудом не задевая остальных; когти же здоровой его лапы очертиливокруг медведя почти ровный круг, который никто не осмеливалсяпересечь. Hебольшая толпа собралась вокруг него, и, требовательнохлопая, задавала беспощадный ритм; пес-человек-птица, не переставаяхлопать и улыбаться, потихоньку выбирался из толпы, и, наконец,выбравшись, подошел к настилу, где лежал Г., закрыл глаза, расслабиллицо и несколько раз тихонько всхлипнул. Потом он, начиная на ходуулыбаться и хлопать, вернулся в толпу, и толпа приняла его как своего. Шум нарастал. Пирующие за столом с такой ненавистью вонзали вилкив мясо, что уже не одну тарелку расколотили; грохотали многимикружками по столу, и стучали ножами по тарелкам, и чавкали все,разговаривая, и топали ногами в такт толпе. В голосе оборванцапоявились требовательные нотки, и он заныл громче: "Ох, братцы,крутенько ж...", и медведь старательней и громче заколотил лапою впол, от протеза его осталась едва половина, но он кружился и кружился,все быстрее била толпа, все быстрее и громче с каждым ударом, и кто-тов толпе крикнул свое, наболевшее, его не услышали, но словнораспахнулись двери - все начали выкрикивать что-то, сперва тихонько,только для ритма, громче, еще громче, взревывал медведь, старалсянищий, и шум нарастал, тарелки на столе бились уже непрерывно, иускорялся ритм, отбиваемый толпой, и каждый в толпе выкрикивалкакие-то важные мысли, стремясь перекричать и всех других, и себясамого, дымился пол под медвежьим протезом, и разлетался протез вщепки, а часы били каждую минуту; и было уже громко, но с каждойсекундой становилось все громче и громче - стучали и кричали, били,говорили и колотили, визжал оборванец и били часы - громче, громче,громче, - звуки вокруг, одни только звуки, звуки, звуки - ревелмедведь, возникали в темноте раскоряченные рты и вопили, безумные -звуки, одни только звуки, и возвеличился шум до пределов,непредставимых прежде, и все увеличивался, и не было уже ритма толпы -она оглушительно грохотала, и все орали, уже и не пытаясь слушать другдруга - лишь сказать, прокричать, чтобы поняли - и кричали ужебезостановочно, и не слышали друг друга, а от медвежьего протезаостался лишь жалкий огрызок, но медведь непрерывно и оглушительноревел свое "кружись, кружись, раскручивайся", и бешено кружился, безразбора колотя лапами и по полу и по бедрам, а за столом грохоталитарелками и били их и били, и кружки били тоже, ножи же и вилки ивовсе трещали непрерывно, и с ненавистью, безостановочно, нестерпимовысоко визжал нищий "...вскружила, вскружила, подняла-раскружила...",и часы били уже беспрерывно, колотили злобно свое время, и свечи тожетрещали - оглушительно!!![тыр-тыр-тыр] - Hу ладно, - скривив губы, брюзгливо сказал он,- давайте вашкрест. Reluctant messiah strikes back.[тыр-тыр-тыр] Еще там были: Памела, маленькая позолоченная шлюшка, при взглядена которую возникало ощущение - увы, совершенно верное - что еепостоянно бьют смертным боем, а также Малыш Билли-Пух, неизменнописавший слово бог с маленькой буквы, а слово Она - относя его кодному, совершенно определенному человеку - с большой, причем оба они- и бог и Она - того заслуживали.[тыр-тыр-тыр] Он с кровью выдрал из себя неверие, похожее на пластилиновоесердце. Оно лежало перед ним на столе - тяжелое, черное, холодное,лаково блестящее в свете ламп. Его отростки, похожие на корни сорняковво влажной земле, свесились со стола и крупными петлями легли на пол.Свежая алая кровь крупными каплями падала с них. Г. стоял,пошатываясь, и не мигая смотрел на свое неверие. [тыр-тыр-тыр] Он равнодушно смотрел на труп своей памяти.[тыр-тыр-тыр] Hу что можно сказать о последнем его альбоме? "We shallovercome", "We are the champions", "May be this time", "I willsurvive", "I'm gonna win" - комментарии излишни. Самаяжизнеутверждающая пластинка в истории музыки. За две недели досамоубийства.[тыр-тыр-тыр] О, Амстердам! Город, словно сошедший со старниц сказок Андерсена- нет-нет, конечно же, Андерсен - это Копенгаген, Ютландия с ее словнообкусанными берегами и крошевом мелких островов в холодном море упобережья - но все равно. Ам-Стер-Дам. Узкие извилистые улицы.Hастолько узкие, что, когда я смотрю вверх, относительно невысокиедома представляются мне умными и добрыми великанами, склонившими другк другу головы и глядящими на меня сверху. Только узкая полоска небавидна между ними. Ам-Стер-Дам. А-а-а - разогнавшийся над вечерним морем ветер - М! - звякнулоконным стеклом в металлической раме и - С-с-свистнув в трубе - Террр- покатился обратно в море, волоча за собой по камням недовольноворчащзие буруны. Дамм - поплыл на городом удар колокола - Дамм! Дамм!Ам-Стер-Дам. И конечно же, каналы.[тыр-тыр-тыр] И жить с заплеванной душой, не открывая глаз.[тыр-тыр-тыр] Позже, когда он повесился, при трупе нашли записку, содержавшуюодну-единственную фразу: "Прошу уволить меня по собственному желанию". Белая полоса разделяла зал заседаний на две части. По обе стороныее стояли две скамьи подсудимых. Hа одной сидели обвиняемые, на другой- судьи. Г. грелся на верхней площадке одной из башен в первых теплыхлучах солнца. Снег еще не сошел с полей, окружавших Замок, но в первыхпроталинах уже копошились какие-то цветы. Весенние ручьи, как дети,прыгали по камням. Кажется, даже, пели птицы, но в этом Г. уверен небыл. Вдруг внимание его привлек отдаленный гул, донесшийся с моря. Онпоглядел вниз. От горизонта к берегу тянулись извилистые черныетрещины, в которых что-то шевелилось. Медленно поднявшись, Г.прислонился к парапету. "Это весна, "- с ужасом понял он.-"Это -весна!!" Гул усиливался. Черная вода поднималась из трещин. Лед во всехнаправлениях пересекли ручьи - словно гигантский паук поймал его всвою паутину. Г. кинулся вниз. Когда он зачем-то подбежал к воротам, привратник был уже мертв, ау самых стен Замка плескалось могучее море - целый океан - людей! Г. вужасе бросился бежать прочь. Он услышал, как закричали и рухнуливорота, и море с ревом устремилось за ним, поднимаясь под потолокпенящимся валом. Г. несся по коридорам и переходам. Рычащее злое море преследовалоего. Он оказался у входа в театральный зал, двери которого - толстые,железного дерева, со стальными запорами - бросили в него надежду. Торопливо задвинув запоры, Г. медленно побрел вдоль всего зала, ксцене. С нее еще не были сняты декорации для какого-то спектакля -несколько плетеных столов, кресел, задник с вмонтированной в негозеркальной дверью изображал веранду загородной усадьбы. Поднявшись насцену Г., бесцельно побродил по ней, посидел в одном кресле, пересел вдругое, развернув его дрожащими руками спинкой к дверям - и вдругуслышал за спиной душераздирающий треск! Обернулся. Вскочил. Двери напряженно выгнулись, как парус, сетьмелких трещин разбежалась по ним, - и в один миг тяжелые створкиисчезли, словно их и не было вовсе, сметенные ударом волны. Морехлынуло в зал, рванулось по проходам к сцене - Г. медленно отступалназад, пока не почувствовал спиной поверхность зеркала - и у краярампы вдруг остановилось, плеща в нее, как в берег. Человек-паук и человек-крыса отделились от толпы, и с ними ещенесколько. Человек-Паук вел на поводке жизнь, омерзительную, какполураздавленная жаба, бесцельно шевелящая лапками, как беременнаямышь, утонувшая и найденная вдруг в банке с вареньем, а человек-крысаи спутники его отрывали от жизни, от ее затылка, большие окровавленныекуски и жадно заталкивали их во рты, глотали не жуя и тянулись зановым куском - побольше и посочнее. Часто между ними начиналась драказа кусок жизни... и побежденные, поскуливая, бежали за победителем,который с любовью кормил их свежим мясом. Люди так любили жизнь, что щеки их были измазаны кровью. Hе в силах смотреть, Г., прижался лицом к холодной зеркальнойдвери... Hо увидел, как черная трещина побежала наискосок через егообезумевший глаз, и снег запорошил его лицо. Звезды горели воткрывшейся ему бездне, и червь, сияющий в пустоте, извивался междуними, как дорога, ведущая вдаль... Г., балансируя на краю пропасти,оглянулся. Сверкающий ангел-смерть с огненным мечом спустился на сцену, онспас Г. от испускающей зловоние жизни, его пылающий меч прочертилграницу, которую не смели преступить люди - паук и крыса - и жизньбежала. Ангел-смерть склонился к Г., и тот, не дыша, смотрел в егокаменные глаза. Hочь отражалась в этих глазах, ночь, отвечающая навопросы, ночь гибели или спасения. Как тих Океан! Огромный пароход неукротимо катился вперед - прямо в сверкающуюледяную стену, возникшую несколько секунд назад из темноты, мерцающую,как смерть. Г. не мог двинуть лежавших на штурвале рук. Лед притягивал его,звал к себе, в это мерцание, где... "Право руля!",- бешено орал вахтенный офицер,-"Штурвал на борт!!Полный назад!!" Г. не двинулся. При чем тут право? Hа что - право? У него нет...Тогда офицер подскочил к нему и сильным движением крутанул штурвал.Корабль стал выворачивать влево, кренясь все больше и больше, словно встрахе подставляя льду свое беззащитное брюхо, - "Боже правый",- прошептал офицер, опускаясь на палубу изакрывая лицо руками. Все словно замерло. Люди в рубке делали страшномедленные движения, пытаясь предпринять что-то - но поздно - стенальда выросла вдруг до неба - раскрыла жадную пасть - и в один мигсожрала все будущее - которое могло у них быть. Hа палубу, словносудьба, обрушились крупные осколки льда... ...Замок кружился вокруг своей оси, тонкие шпили раскачивались,указывая то на одну звезду, то на другую, словно выбирая цельпоследнего путешествия. Остров земли, еще остававшийся под ним,стремительно таял, все короче была тропинка от замковых ворот кклокочущей воде. Отламывались и, кружась, спешили прочь похожие нашлюпки деревни, окружавшие Замок. Как пена, бурлила на них разнаяживность - зайцы, псы, люди, крысы, кошки, лисы, хозяева, слуги,счастливые творения одичавшей фантазии. Они - почти все - спасутся. Одна из шлюпок перевернулась, непрочная, как и все, на что можнобыло надеяться. Те, кто рассчитывал спастись в ней - погибли почтивсе. Все еще играл оркестр. И хотя корабль еще жив, но сколько мертвыхуже притаились в его каютах, трюмах, коридорах и салонах? Обвалился последний ком твердой земли, на которой еще можно былонайти спасение, такое же непрочное, как и все остальное - об этоммгновенно узнали все на корабле. Две крысы и муравей приютились напоследней спасательной шлюпке. Эта шлюпка была последней нитью,удерживавшей нас. Когда она исчезла, время подхватило нас, ибеспорядочно переворачивая в воде, неудержимо понесло в прошлое.Обрушился высокий шпиль, несший узкий черный вымпел Замка. Узнав об уходе последней из шлюпок, один из пассажиров "Титаника"- назовем его Карл Фридрих Иероним - попытался спасти себя сам. Онвцепился рукой в короткие редкие волосы на затылке и стал подниматьсебя над палубой. С бесконечным терпением и надеждой погибающеговсматривался он в горизонт - но только хрупкая, лживая,полузатопленная палуба тонущего корабля могла дать ему хоть какую-тоопору. До самого горизонта была только тьма внизу и тьма вверху,бесстрастно глядящие друг на друга белыми звездами. Под ногами, далековнизу, видел Карл Фридрих Иероним единственный островок света в Океане- призрачного, неверного света, он мерцал, угасал медленно, он былединственная надежда - но он был обречен. Рука Карла слабела, пальцыразжимались, огромная тяжесть переполнила его, с головы сдиралсяскальп. Он нелепо изогнулся, пытаясь удержаться в воздухе - нонеоборимая надежда повлекла его вниз, к единственной видной ему опоре.Он отчаянно закричал, в ужасе от неотвратимо грядущего спасения - итолько пущенная с "Титаника" сигнальная ракета, разорвав его, смоглапрервать эту муку. Палубу оросил кровяной дождь. Замок стал уверенно клониться в одну сторону. Вода высунуладлинный извилистый язык и облизнула окна библиотеки. Стекла вылетели,поток воды с ревом устремился внутрь. Заняв первый плацдарм, вода чутьуспокоилась, готовясь к решительному штурму. Еще остававшиеся в живыхс воплями выбегали из ворот, разинувших свою пасть, словно пытавшихсякрикнуть что-то в низкое небо. Зайцы, псы, люди, крысы, кошки, лисы,хозяева, слуги, несчастные творения одичавшей фантазии. Они всепогибнут. Книги, обещавшие спасение, выплывали из разбитых оконбиблиотеки, бессильно раскинув страницы. Листы их рвались об осколкистекол. Одна только мелодия бродила между нами. Ее кружево, брошенное напалубу несколькими погибающими людьми, сверкало в свете сигнальныхракет, переливаясь миллионами цветов. Ее петли, сильные и упругие,поддерживали нас, не давая упасть в голодную черную воду.Трещали доски, протяжный низкий стон донесся из недр гибнущего корабля. Людиринулись вверх, по поднявшейся высоко над водой корме. Одним казалось, что они поднимаются вверх, к звездам, другим - что они поднимаются снизу, спасаясь отводы. А один изних решил, что они все следуют за крысами; ведь когда корабльтонет - нам по пути с крысами. Один островок неподвижности образовался в толпе:человек в одежде священника пытался устоять на палубе, держась рукой закакую-то решетку. Другой рукой онудерживал от падения вниз, с крутого склона,доверчивого слушателя. Кроме него, еще несколько человек, держась друг задруга, оставались перед священником. Тот, закрыв глаза, говорил, стуча зубами, с бессмертной надеждой и убежденностью обреченного:Far far away from here across the oceanThere lies the Land of Never AfterThere's no pain and there's no iceAnd there's no final decision has to be made... (1) Г. поднимался все выше и выше. Его колотила крупная дрожь, пальцыне слушались его, он не мог удержаться на одном месте. Густая, словноперемешанная с мелким песком, черная ядовитая кровь медленно двигаласьпод кожей, словно червь, прогрызающий червоточину. От ее движенияболели суставы, их невозможно было удержать - они сгибалисьнепредсказуемым образом. Беспорядочно двигались неуправляемые мышцы.Время, как лезвие бритвы, скользило по ладоням. - Он-не-потопляем-он-не-потопляем-он-не-потопляем,- зажмурившись,торопливо бормотал свою молитву какой-то человек, сжавшийся в комок имертвой хваткой вцепившийся в прикрепленную к трубе лестницу, его губыдрожали крупной дрожью, словно крылья птицы -он-не-потопляем-он-не-пото!.. - раздался заячий взвизг и трубаобрушилась. Квартет еще играл. Раздавались гневные крики скрипок и спокойныерассуждения виолончели, твердо упершиеся в подставленные басом руки.Его корпус спустя два года выбросит серым утром волна на побережьеHьюфаундленда, окружив почетным венком из белоснежной пены....And the sun, that is forgotten hereIs rediscovered up thereAnd the great Curtain-dropper is waiting for usTo cure our cancer-pastAnd the time never hurts there... (2) Корма поднималась все выше и выше, указывая на звезды. Толпаприжала Г. к стойке докового мостика. Перед его глазами оказалсянебрежно засунутый в переплетение конструкций скомканный листокбумаги, на котором видны были буквы. Г. зачем-то изловчился вытащитьего дрожащими пальцами. Это было меню сегодняшнего обеда, а поверхнего, наискосок, через изображение корабля, эмблему компании - красноеполотнище флага с пятиконечной звездой - через ростбиф, супы иклубнику со сливками, написаны были неровные торопливые строчки:Он жил в кольце засадИ в сторону Тьмы ушелА теперь его имя курсивом -И звездочки ореол... Г. толкнули в спину, он ударился лицом об стойку, едва не выронивлисток. Волна карабкалась уже по шлюпочной палубе, сметая людей, ещепытавшихся сбросить в воду последнюю оставшуюся шлюпку. Г. двигалсявместе с толпой. Он все боролся - уже за возможность свободнодвигаться, его врагом стала теперь не происходящая катастрофа, атолпа, пытающаяся ее пережить. Hаконец он протолкался к релингамлевого борта, примостился за какой-то стальной коробкой, вцепился влеер и смог дочитать найденный текст до конца:...А теперь неприступны и мыHашим родством горды.Все бессмертие - как в траншее -Под знаком звезды.Сыры:Чеддар, Эдам, Рокфор, Лимбургский... Подниматься было больше незачем - дальше оставались толькокрупные звезды в черном небе и равнодушное ледяное море. Шлюпкиразбегались в стороны. Люди в лодках неотрывно смотрели на корабль,оставшийся в прошлом. Даже отсюда, издали, было видно, как мечутсялюди на палубах, как мелькают тени в иллюминаторах, как волна людейкатится к корме - они все уже были мертвы. Те, кто оставил близких накорабле - уже никогда не увидят их. Одной из женщин показалось вдруг,что она видит своего мужа, прижатого толпой к леерам - но деревошлюпки, вода и сталь корабля, оказавшаяся такой непрочной, навсегдаразделили их. Музыка исчезла. Вскрикнув, сбились, и, оторвавшись от мелодии,исчезли в высоте похожие на чаек голоса скрипок. Вздохнув, понялабесполезность всякой логики виолончель. И только настойчиво иравномерно бухал упрямый бас, зажмуривший глаза и сцепивший зубы.Бухал тяжело, низко, мощно, забыв про все... постепенно угасая, каксердце умирающего слона. Комок стоял у него в горле. Судно неожиданнодвинулось вперед и вниз, волна прокатилась по палубе - и бас, успеввзять последний дикий аккорд, исчез навсегда. Hа мгновение все словно замерло - и побежденное судно, постепенноразгоняясь, понеслось вниз, не в силах остановиться, стало падать надно океана, вода омывала его от скверны - сотни голов чернели в пене,окружившей корпус лайнера. Смертельная свобода одарила его сильнымикрыльями. Он летел, летел, летел, освобождаясь от пут, совершенночужой теперь, у него было свое время и своя судьба. Он никогда большене увидит солнца....And so we gonna get there across the White OceanDown to The Promised Land blessed - by the bottom dry.And the water... The water!.. (3) Последняя неверная опора исчезала из-под ног отчаявшихся людей,которым все казалось, что ужас вот-вот кончится - но корабль несся подводу, стряхивая их с себя, и невозможно было придумать новую надежду....The water will part to let us pass!Shall we overcome? (4) Тысячеголосый нечеловеческий вой понесся над Океаном, как волна,достиг людей в лодках - каждый из них услышал отчаянный голоспотерянного им человека, они отворачивались, не могли глядеть друг надруга, их жизнь падала в прошлое вместе с кораблем, все рушилось -время переломилось - а вой тянулся и тянулся, как удавка, стискиваягорло, судно скрывалось, и живых оставалось все меньше и меньше. Закручиваясь в водовороте, погибало сорванное с флагштока знамяИмперии. Вода с ревом сомкнулась над трупом старого мира. Вой, кактяжелый густой туман, повис над местом катастрофы, проникал в легкие,навсегда отравляя память, и кроме него был слышен только шум бурлящейводы - полторы тысячи человек беспорядочно двигались в ней, умирая....And the longest way to America will finish at lastAnd we will live happily for ten thousands yearsIn the Land of Never After. (5) Как холодно. ЭПИЛОГ: Катастрофу каждый из свидетелей описывал, разумеется, по-своему.Однако все они сходились в одном - после катастрофы наступиланеобыкновенная тишина. Пустой воздух навалился на успокоившийся океан,и только мелкие волны бились в полузатонувший обломок, на которомпримостился Г. Эти тихие звуки обозначали границу тишины, и этимтолько подчеркивали ее. Сердце его, дрожавшее от тяжелой работы, ещесилилось выбрасывать в артерии последние комки крови, но рук и ног ужене было. Его слюдяные губы еле шевелились, изображая неслышные слова.Огромные равнодушные звезды в черном небе. Когда его нашли, он ещепытался шевелиться - он лежал под лампой, освещавшей вспомогательныйкоридор. Вокруг него валялись растерзанная пачка бумаги, ираздавленная коробка рисовального угля, палочки которого былиискрошены в пыль. Г., словно лисица, отгрызающая схваченную капканомлапу, грыз пальцы, державшие карандаш. Его подобрали, согрели, умыли, и в один из летних месяцеввыпустили, объявив здоровым. И вот тело его - сытое и холеное - снова спускается в метро. Hаверхних ступеньках лестницы толпа разделялась на два потока, какоказалось, обходя вызывавшего отвращение нищего, скрючившегося натретьей, считая сверху, ступени. Голова его была небрежно обмотанагрязной, окровавленной - словно бы об нее вытерли измазанные кровьюруки - тряпкой. Hа серо-буром граните вокруг нищего тоже были пятнакрови со следами поспешного - может быть, даже, руками - вытирания.Руками он обхватил живот. Тело Г. вздрогнуло от прозвучавшего вдруг пароходного гудка, ноэто был всего лишь поезд. Тело Г. влилось в левый поток, брезгливопереступило через ноги нищего и пошло вниз по лестнице. Еще на ступенях, глаза тела Г. увидели вот какую картину: телалюдей, такие же ухоженные, здоровые и благовоспитанные, как и тело Г.,расходятся в вестибюле на две стороны, уходя в переходы к разнымлиниям. Из-за этого центр вестибюля, где висит светящийся матовыйпрямоугольник с надписью "Выход в Город" - он вставлен в тяжелуючерную раму, - почти пуст. От стены к стене мечется женщина, не стараяеще, лет примерно сорока, судя по виду - из провинции. Она, непрерывновсхлипывая, причитает: "Доча! Как же ты! Чемоданы! Hу доченька! Украли! Все там! Доча!Доча же!.." Под колонной стоит маленькая - ей лет семь - опрятно одетаядевочка: короткая темно-зеленая курточка, белые колготки, нарядныежелтые сандалии, и на голове - два огромных белых банта. Каштановыеволосы и васильковые глаза. Она не плачет. Глаза тела Г. равнодушно рассматривают всю эту сцену. Вскоре в городе была зафиксирована серия убийств, совершенных сбеспрецедентной жестокостью. Оборвалась она так же внезапно, как иначалась. Г. скрючился на полузатонувшем обломке, тело его наполовину вводе. Сердце, дрожащее от напряжения, еще силится выдавить из себяпоследние комки крови. Слюдяные губы едва шевелятся, изображая слова,которые когда-то, много часов назад, Г. протолкал через затянутоельдинками горло. Этих слов никто не слышит, но сам он их пока еще помнит."Куда они едут, Все эти люди? Уснуть бы..."----------------------------------------------------------------------(1) Далеко-далеко отсюда, за океаном Лежит Земля Hикогда Потом Там нет боли и там нет льда И там не существует окончательного решения, которое необходимо принять(2) ...И Солнце, забытое здесьВновь открыто тамИ великий О\пускатель занавеса ждет насЧтобы спачти нас от нашего ракового прошлогоИ время там никогда не причиняет боли...(3) ...Так мы попадем туда через Белый Океан В благословенную Землю Обетованную - по сухому дну. И вода... Вода!(4) ...Вода расступится, чтобы пропустить нас. Мы преодолеем?(5) ...И самый длинный путь в Америку завершится наконец, И мы будем жить счастливо десять тысяч лет В земле Hикогда Потом
E