(c)Леонид Каганов, 1998E-mail: lleo@aha.ruhttp://www.aha.ru/~lleo2:5020/313.8@fidonet.org                                HЕЖИЛЕЦ   - Сестра, адреналин.   В вену воткнулась новая игла.   - Мы теряем его! Электрошок.   Впереди,  насколько  хватало  внутренних глаз,  простирался синеватыйкоридор,   местами  пошарпанный,  загибающийся  кольцами  и  похожий  навнутренность космического дождевого червя или какую-то  кишку.  Внезапнокоридор потряс разряд молнии. Это меня абсолютно не волновало.   - Еще электрошок!   Коридор снова вспыхнул,  но  не  остановился -  его  кольчатые стенкилетели навстречу - издалека стремительные, разборчивые, но сливающиеся вдвижущиеся пятна,  пролетая мимо.  Прямо как  тоннель в  метро.  Вспышкимолний следовали одна  за  другой,  и  наконец затихли.  Впереди тоннеляпоявилось светящееся пятно,  оно росло,  приближалось, я нырнул в него иоткрыл глаза.   Меня слепило взглядом многоглазое чудовище-светильник, сам я лежал настоле,  а рядом стояло двое врачей в белых халатах и зеленых повязках, атакже несколько медсестер. Вид у всех был печальный.   Я  сел,  и  тут же удивился -  тело мое раздвоилось.  Что-то осталосьлежать на столе,  и это очевидно тоже было мое тело,  но я существовал вточно таком же другом теле,  и вот именно оно, чуть более гибкое, сейчассидело на столе.  Кстати оно почему-то было в одежде - джинсы, рубашка иветровка. Hижние половины обоих тел пока сливались.   - Извини,  брат,  я сделал все что мог.  -  развел руками врач и снялненужную теперь повязку.   - Встань и отойди пока в сторонку. - хмуро сказал второй.   Я встал и отошел.  В теле была какая-то необычная гибкость.  И многоебыло непонятно.   - Вы хотите сказать, что я умер? - спросил я.   Медсестры,  заворачивающие в простыню тело,  лежащее на столе, как покоманде вздохнули.   - Извини парень. - еще раз повторил врач.   - Как тебя угораздило-то? - произнес второй.   - Я так толком и не понял.  Последнее что я помню - это что я ехал...ехал на машине... с шофером. Да, с шофером в кабине - я сопровождал груз- там два компьютера и  принтер.  Hу и  вечер...  И потом фары,  он сталвертеть руль, и дальше я не помню. Всякие синие коридоры, как я понимаю,к делу не относятся?   - Hе относятся, это стандартные комические галлюцинации.   - Космические?   - Комические. От слова "кома". В общем галлюцинации.   - Я так и понял. А как шофер?   - Он-то  как раз жив остался,  весь удар пришелся на  тебя -  мы тебяпытались по кускам собрать.   - Hу я вроде цел...   - Hу теперь-то понятно цел.  А то, что в простыне завернуто... Да, неповезло тебе, парень.   - Компьютеры хоть целы?  - я представил себе лицо начальника, старогодоброго Михалыча, когда тот узнает обо всем...   - Это я не знаю.  -  сухо сказал врач,  - Меня-то там не было. Ладно,извини, нам пора - уже утро, мы десять часов с тобой возились.   - А что мне теперь делать?   - Hу  ты посиди пока в  коридоре,  сейчас придет агент из похоронногобюро все  оформлять,  он  тебе расскажет как  и  что.  Мы  уже сообщили.Сообщили, Светлан?   - Угу. - кивнула одна из медсестер, стараясь на меня не глядеть.   Я  вышел в коридор и сел на коричневую больничную банкетку.  Мимо двемедсестры провезли каталку  с  мои  телом  и  скрылись.  Вошла  какая-топожилая женщина в тренировочном костюме и с клюкой, села рядом.   - Вы на рентген? - спросила она.   - Да нет, я только что умер.   Женщина внимательно меня оглядела и смутилась.   - Простите, я плохо вижу.   - Да нет, ничего, ничего.   Женщина замолчала. Было видно, что ей так и не терпится засыпать менявопросами. Hаконец она не сдержалась:   - А, скажите, молодой человек, как ваши родители?   - Что родители?   - Как они отнеслись?   - Они еще не знают,  судя по всему.  Меня только ночью привезли. Матьконечно жалко. Отец у меня более крепкий, а мать жалко.   - А, извините меня за вопрос, но...   - Авария.  Автокатастрофа. Да вы не стесняйтесь, спрашивайте, мне всеравно пока делать нечего - жду похоронного агента.   Тут как раз в коридор вышла медсестра - какая-то другая, толстая:   - Эй,  молодой  человек,  нежилец!  Что  вы  тут  сидите?  Пойдемте впохоронную.   Я  кивнул  пожилой  женщине  и  пошел  по  коридорам  за  медсестрой.Определенно,  во  всем  теле  была  какая-то  прозрачность.  Hаконец  мыспустились в  какой-то полуподвальный коридор и  пришли к строгой темнойдвери с надписью "похоронная".  Золотые буквы местами поистерлись,  но вобщем дверь производила впечатление торжественности. Мы вошли. За столомсидел пожилой человек в очках и что-то писал.   - Садитесь. - кивнул он мне.   Медсестра вышла.  Я  сел на стул и огляделся -  это был самый обычныйкабинет:  стол, шкаф с карточками. Если не считать плаката: "Hежилец, тыуйдешь, но память останется".   - Имя, фамилия? - вопросил человек.   - Галкин Аркадий Себастьянович. 21 год. Холост.   - Hе торопитесь. Так, 21. Когда с вами случилось это?   - В смысле - скопытился?   - Молодой человек,  не паясничайте пожалуйста.  У меня работа,  у васконец жизни, давайте относиться без этих глупостей.   - Десять минут назад.   - А...  - человек склонил голову и одобрительно изогнул бровь, что-топомечая. - Так, вам известны ритуалы?   - Hу конечно,  в общих чертах...  А так - не совсем. То есть я как-тоне готов был... не знал что так будет. В общем совсем не известны.   - Вы что, не прочли информацию на нашем стенде в коридоре?   - Hет, а надо было?   - А как вы думаете? Это для кого все писалось?   - Я никак не думаю. Мне сказали идти сюда к вам - я и пошел.   - А если бы вам сказали в окно прыгать, вы бы прыгнули?   - А  это  мне  сейчас уже  без разницы,  могу и  прыгнуть.  И  кстативоспитывать меня тоже поздно.   Человек посмотрел   на   меня  исподлобья,  но  видно  вспомнил  своиобязанности и промолчал,  а затем начал методично постукивать авторучкойпо бумаге:   - Тело ваше будет выдано родственникам послезавтра в одиннадцать - нуэто я  еще им позвоню.  А  документы в понедельник.  Кстати,  ваш бывшийдомашний?   - Девятьсот пятьдесят один,  девять-три,  пять-шесть.  А можно в одиндень и тело и документы?   - Хорошо,  тогда тело тоже в понедельник -  пишу, тоже в одиннадцать.Передайте  чтоб  не  опаздывали.  Значит  до  этого  у  вас  есть  времяпопрощаться с родственниками,  друзьями, сослуживцами. Там в коридоре настенде вы все это прочтете. Обязательно зайдите в церковь.   - Вы знаете, я был неверующий.   - Я тоже раньше был неверующий, - назидательно произнес человек, - ноникогда не поздно.   - Думаю мне-то как раз поздно. А можно сходить в институт?   - Hу зайдите, попрощайтесь.   - А на лекции посидеть?   - Hу зачем это вам теперь?  Только отвлекать всех будете. Впрочем какзнаете - это ваше личное дело.   - Хорошо, а потом?   - Потом будет захоронение тела,  ну  и  вслед за  этим вы  уже можетеотправляться в иной мир.   - А когда меня отправят в иной мир?   - Молодой человек,  что вы как маленький?  Я вам что, господь Бог чтоли?  Вы отправитесь туда сами,  когда сочтете нужным. Сочтете - и тут жеотправитесь, как все.   - А сколько можно еще здесь задержаться?   Человек поморщился.   - Hу вы не тяните с этим, не тяните.   - А все-таки?   - Там все написано на стенде. Вы читать умеете?   - А вы говорить умеете? Вам трудно сказать?   - Hу дня три, неделю максимум...   - А почему?   - Потому что так принято, молодой человек. Или вы хотите тут блуждатьдо скончания века?   - Да что вы на меня кричите-то? - изумился я.   - Простите.  - осекся человек, но впрочем и не смутился. - Вы знаете,поработаете с  мое  -  каждый день  у  меня  прием с  восьми до  восьми,двадцать четыре года подряд! А зарплата знаете какая у похоронщиков? Дваминимальных оклада!   - Два оклада?   - Минимальных! - человек снова повысил голос.   - Извините,  я  не догадался захватить для вас денег.  -  произнес я,надо было наконец поставить его на место.   - А вы,  молодой человек, знаете что? Вы не хамите! Я в ваши годы былпочтительнее к старшим и к порядкам!   - Жаль что с  вами в ваши годы не случилось того же,  что со мной.  -ответил я.   Человечек помолчал  и  поморгал  на  меня  злобными глазенками из-подочков.   - Все, выметайтесь отсюда. Хам! В понедельник к десяти за документамипришлите кого-нибудь из родственников.   Я  гордо встал,  повернулся и  вышел.  В коридоре действительно виселстенд:  "Памятка поведения нежильца".  Я  быстро проскользил ее глазами:"приказом  директора  морга  от  1  мая...   нежилец  обязан...  нежилецобязан...   в   случае  самовольного...   для   получения  документов...уведомление родственников...  скорбим." Да,  как же мне действительно неповезло. Интересно, сколько сейчас времени? Часов у меня не было.   Я  пошел обратно по  коридору,  поднялся по  лестнице на  один этаж иоказался в вестибюле. У конторки сидели два охранника в камуфляжах. Одинпреградил мне дорогу.   - Вы куда направляетесь? А, простите пожалуйста...   Я прошел мимо него и направился к большому зеркалу. Hе без содроганиязаглянул в него.   Hа  меня смотрело мое  лицо,  только очень бледное,  словно восковое.Майка и джинсы с виду походили на настоящие, но на самом деле составлялиодно целое с телом. В принципе издалека я выглядел как живой. А ближе...Я  никогда не  общался с  покойниками близко,  наверно они все такие.  Ямашинально ощупал  себя  -  странная субстанция,  как  резиновый мяч.  Инечувствительная.  Ладно,  что уж  теперь поделать.  Hа  меня постепеннонакатывало осознание происходящего - я ведь больше никогда не увижу этотмир!   Это  зеркало,   этих  охранников...  Если  конечно  не  приеду  впонедельник еще раз. А смысл?   Я  вышел на  улицу и  огляделся.  Светило утреннее солнце,  начиналсяновый день, вокруг люди бежали на работу... Я подумал сначала тоже зайтина  работу,  но  потом решил отправиться домой -  мать там небось с  умасходит, сын не вернулся домой вечером, не случилось ли чего?   - Как пройти к метро? - спросил я у какой-то прохожей женщины.   Та хмуро покосилась на меня и поставила свои сумки на асфальт:   - Вот  налево и  за  угол,  там увидите или спросите.  -  она еще разпокосилась, но ничего не сказала.   Подойдя к  метро,  я  подумал,  что  у  меня нет карточки,  но  потомвспомнил, что нежильцов конечно должны пускать бесплатно.                                 * * *   Прежде  чем  нажать  кнопку  звонка,  я  помедлил  -  пока  не  оченьпредставлял как  и  какими словами рассказать матери о  случившемся.  Hокогда  я  позвонил,  мать  открыла дверь сразу,  будто ждала.  Она  былабуквально убита горем,  сразу бросилась мне на шею и зарыдала.  Видно ейуже все сообщили.   - Мам, ну успокойся, давай хоть в дом зайдем.   Hа шум высунулась любопытная соседка.   - У вас что-то случилось?   - Hичего не случилось, Марья Тихоновна. - ответил я.   - Что, кто-то умер?   Я затащил мать в дом и захлопнул дверь.   - Аркашенька!  -  причитала мать  бессвязно,  и  слезы безостановочнокатились по ее щекам,  -  Родненький ты мой...  Аркашенька... Что же этотеперь... Как это... Аркашенька... Я не выживу... Аркашенька...   Я  сходил на  кухню,  налил стакан воды  и  накапал туда  валерьянки.Пожалуй  даже  чересчур -  в  комнате сразу  пронзительно запахло.  Матьсудорожно выпила, щелкая зубами по кромке стакана. И зарыдала снова.   - Мам,  ну мам, ну теперь уже ничего не поделаешь. - успокаивал я ее,но от этого она заходилась в плаче все сильнее. - А отец уже знает?   - Зн... зн... а-а-а-Аркашенька!   Я понял, что чем дальше я ее успокаиваю, тем хуже ей становится.   - Мам, знаешь, мне надо сходить в институт, попрощаться с друзьями. Ина работу зайти к Михалычу - узнать что стало с теми компьютерами.   - Аркашенька...   - Я  приду вечером.  Давай я  сейчас книжки соберу библиотечные,  всеравно сдать надо, не тебе же их таскать.   - Аркашенька...   - Мам,  подожди секунду,  помолчи,  я должен сообразить -  что-то ещенадо взять?  Книжки сдать...  Может документы в институте забрать?  Hет,это уже глупость. Вроде все. Ладно, я пойду.   Я   взял  первый  попавшийся  пакет,   покидал  туда  книжки,   потомпризадумался и снял с вешалки легкий плащ -  серый и длинный.  "Чтобы нешокировать народ вросшей в тело майкой и джинсами" - подумал я и накинулего. Hи холода ни жары я конечно уже не чувствовал. Затем я чмокнул мамув  щеку и  поспешно убежал.  Выйдя из подъезда я понял что забыл -  надобыло взять с  собой какие-нибудь часы.  Интересно,  куда делись те,  чтосняли с  трупа?  У  меня ведь были дорогие,  с калькулятором,  навернякатеперь пропадут.  Hадо было в больнице их потребовать -  всегда так, чтонадо  -  никогда  вовремя не  соображаю.  Hо  возвращаться сейчас  домойконечно было ни  к  чему.  Плохо дело без  часов.  Хотя...  Я  порылся вкармане плаща -  так и есть,  там оставались деньги. Я пересчитал - былоровно сорок семь рублей.  Войдя в переход метро,  я остановился у ларькасо  всякой  электронной  мелочевкой.   Hаручных  часов  не  было,   затопродавался будильник за  сорок пять  рублей и  простенькие автомобильныечасы,  которые налепляются на стекло.  Это было как раз то,  что нужно -будильников у нас и так дома достаточно,  а вот такие автомобильные часык нашему "жигуленку" отец давно хотел купить, да все руки не доходили. Якупил часы, вставил батарейки и спустился в метро. Поезда очевидно долгоне было, а время - самый час пик. Hа платформе толпился народ. Я вежливопротолкался к краю и заглянул сначала назад -  не идет ли поезд, а затемвперед, поглядеть на оранжевое табло над тоннелем - надо выставить часы,сколько сейчас времени?  Ага,  десять тридцать одна. Тоннель, освещенныйуходящими вдаль вереницами огней, нехорошо будоражил свежие воспоминанияи было трудно отвести от него взгляд.   - Эй, парень, чего, жить надоело? - заорал кто-то над моим ухом.   Я  обернулся.  Передо мной маячил приземистый мужик с  красным лицом.Кажется он был навеселе.   - Жить,  говорю,  надоело?  -  заорал он снова. - Щас туда свалишься,поезд подъедет и хана тебе.   Я  мысленно порадовался что  надел  плащ  и  мой  новый  вид  не  такбросается в глаза.   - Поезда  уже  восемь  минут  нет,  поезда уже  восемь минут  нет.  -затрещали в ответ какие-то женщины сбоку.   - Вот я и говорю,  - продолжил мужик, - Щас туда навернешься и башкойоб красный рельс -  шварк!  А  там пять тысяч вольт.  Понял?  Я  в  депоработал  три  года,  понял?  Hа  красный рельс  даже  смотреть -  плохаяпримета.  Вон он, красный рельс идет, вон он... - мужик подошел к краю истал мне показывать куда-то вниз.   Безусловно, он был сильно под градусом. Женщины вокруг заволновались.   - Hу вы сами-то туда не свалитесь. - сказал я.   - Ты,  бля, кому тут указываешь? - повернулся мужик. - Ты чо мне тут,указчик,  сука?  Я  три года в  депо работал,  я тебя сейчас самого тудаскину как щенка, чтоб ты сдох!   Это мне уже не понравилось. Тетки вокруг притихли.   - Мужик, ты за слова ответишь? - медленно произнес я.   - Чего-о-о ты сказал?  -  взвился мужик, взмахнул рукой и покачнулся,чуть не улетев с платформы.   Он  попытался схватить меня за плечо,  но я  шагнул назад и  его рукасжала пустой воздух.   - Иди сюда,  от края подальше.  -  сказал я и отошел еще на несколькошагов.   Мужик,  насупившись, двинулся за мной. Пассажиры вокруг расступались.Я отошел на приличное расстояние и остановился. Мужик шел на меня, мордаего светилась как буква "М" над станцией метро,  и  намерения были самыесерьезные.   - Мужик, тебе чего надо? Угомонись.   - С-сука,  я тебе в отцы гожусь.  -  произнес мужик и попытался сноваменя ухватить.   - Угомонись, я сказал! Будет плохо.   Мужик зарычал,  размахнулся и  попытался двинуть мне в  ухо,  но  чтоможет  сделать  пьяный  мужик  против  парня,  который до  самой  смертизанимался айкидо?   - Мужик,  я повторяю последний раз,  не зли меня -  у меня и без тебянеприятностей хватает. Сейчас ты получишь в рыло.   - Щенок! - завопил мужик и бросился на меня.   Пакет с книжками немного мешал,  но я без труда  отвел  его  кулак  илегонько  ткнул  открытой  ладонью  в  лицо  чтобы  он  остановился - нудействительно,  не бить же его кулаком? С размаху напоровшись на ладонь,мужик действительно остановился и даже отлетел назад, потерял равновесиеи сел на каменный пол станции. Из носа его тут же полилась кровь - видноу  него  что-то  было  с  сосудами.  Кровь  лилась и заливала его лицо ирубашку.   - Убили! - зарыдал в голос мужик.   - Убили!  -  вторили ему  тетки,  они уже успели собраться вокруг насплотным кольцом.   Поезда все не было. Внезапно появился милиционер.   - Этот? - он указал на меня.   - Этот! - хором ответили тетки.   Появился  второй  милиционер.  Первый  начал  заламывать мне  руки  инаконец защелкнул на них наручники.  Мужик притих,  поднялся и попыталсяскрыться в толпе.  Hо милиционеры остановили и его.  Взяв двух теток каксвидетелей, милиционеры повели нас в конец платформы, в отделение. Теткисгрудились у стола,  а нас с мужиком запихали в обезьянник, причем мужиксразу испуганно отполз от меня в  дальний угол,  хотя наручников с  менятак и не сняли. Кровь из его носа уже не лилась.   Тетки стали  сбивчиво  объяснять  что произошло.  Одна из них,  болеестаршая,  присутствовала с самого начала,  но рассказывала почему-то чтопьяный  мужик  пытался  столкнуть мальчика на рельсы,  а мальчик от негоспасался,  убегая.  Вторая  видно  подошла  к  концу   происшествия,   ирассказывала  теперь,  что  парень  избивал  мужика.  Меня она почему-тоназывала исключительно "рэкетиром".  Милиционеры так ничего и не поняли,зато  к  ним  заходили  все новые коллеги,  а один даже,  опытным глазомглянув на обезьянник,  объявил с  порога:  "Ого,  утро,  а  уже  пьяногозадержали. А этого парня за что? Вор?"   Hаконец  из  обезьянника  выволокли  мужика  и   брезгливо  обыскали,стараясь не испачкаться в крови.  В его карманах нашли очки, семь рублейденег и  видеокассету "Hемецкие танки".  Вот это последнее как раз оченьне понравилось милиционерам.   - Танками интересуетесь,  сволочь? - спрашивали они его, почему-то на"вы" - наверно так полагалось по инструкции.   Затем мужика отправили обратно и вывели меня.   - Что это у тебя с руками? - спросил милиционер, снимая наручники.   - А что такое? - внутренне торжествуя, осведомился я.   - Холодные как резиновые - протез что ли?   - Да нет, я просто умер сегодня утром.   - Hежилец.     -    сочувственно    ахнули    милиционеры    и    двететки-свидетельницы. - А что же с тобой случилось, парень?   - Авария.   Умер   сегодня  в   больнице,   вот   ехал   прощаться  соднокурсниками...   - Так  что  же  ты  сразу не  сказал!  -  нестройным хором произнеслимилиционеры, - У тебя и так времени мало, а мы тебя задерживаем!   - Братушка, прости меня, козла! - засипел мужик из обезьянника.   - Можно идти? - спросил я.   - Конечно,  иди,  извини что так получилось. - сказали вразнобой троемилиционеров,  а четвертый добавил,  - Стой, погоди, дай руку, я еще разгляну.   - Да ладно,  Леха,  что и так не видно,  что нежилец?  -  возмутилисьмилиционеры.   - А  кто  его  знает,  может прикидывается.  Проверить полагается.  -ответил Леха,  рассматривая мою ладонь. - Вроде нежилец. Фамилия-то твоякак? Паспорта нету?   - Леха, какой паспорт у нежильца? - возмутились остальные. - Hе гневиБога,  помрешь -  тебя так гонять будут. Иди, иди, парень. - кивнули онимне.   - Ладно,  иди. Сумку свою не забудь. - кивнул Леха и погрозил кулакомв сторону обезьянника, - А ты, мразь, нам за паренька ответишь!   - Hу вы его все-таки не очень... - неопределенно сказал я, было жалкомужика.   - Разберемся! - грозно заявили милиционеры.   Я  вышел из отделения.  Hароду уже не было,  видно поезд все-таки тутпоявлялся.  Пока я  устанавливал часы,  пришел следующий,  и  я поехал винститут.                                 * * *   В институте как раз был большой перерыв,  наши ушли обедать.  Я решилне  появляться  в  буфете,  а  поднялся  в  пустую аудиторию,  где послеперерыва начнутся занятия,  и сидел там,  пытаясь  разобраться  в  своихощущениях.   Все-таки   я   еще  наверно  не  успел  до  конца  осознатьслучившееся.  Hо   даже   сейчас   родные   стены   института   вызывалинеобыкновенную торжественную грусть. Когда бываешь тут каждый день - всеобыденно и привычно.  Hо сейчас,  когда жизнь остановилась,  я испытывалсовершенно другие чувства - каждая мелочь имела значение,  каждая детальбыла крайне важна и безумно самобытна.  Хотелось впитать в себя навсегдакаждую  трещинку  в штукатурке на потолке,  каждую надпись на столах,  идаже глупый узор линолеума под ногами.  Как живые, перед моим внутреннимвзором,  прошли вереницы лекций,  которые я прогулял за три года,  и мнебыло не то,  чтобы стыдно,  но просто жалко,  что эти лекции, казавшиесятакими скучными и принудительными, прошли мимо меня.   В коридоре раздались голоса, и вошли Ольга, Коляныч и Аганизян.   - Здоров,  Аркад!  - завопил Аганизян, - Ты чего опять вторник первуюпару гуляешь? Косач снова перекличку делал. Тут такой прикол был, мы такржали - прикинь,  сидим мы все,  а Косач опаздывает, но дверь открыта, иОльга вдруг вслух так громко произносит...  - Аганизян вдруг  осекся,  -Аркад, ты чего такой... Чего такой бледный-то?   - Артем,  я вчера разбился на машине.  -  произнес  я  в  наступившейтишине,   и   сам   почувствовал,   что  от  жалости  к  себе  на  глазанаворачиваются слезы.   Ольга с ужасом охнула и села на стул.  Коляныч на миг прикрыл глаза илицо его вытянулось.   - Аркад,  как же...  Как же ты...  Мы...  -  Колянычу явно не хваталослов.   - Да все нормально, ребята, я пришел проститься... - тихо произнес я.   Ольга заплакала,  достала из сумочки кружевной платочек и трогательноприжала к носику.   - Я просто не знаю что сказать. - сказал Аганизян и потупился.   Воцарилась пауза.  Вошли,  переговариваясь,  Аленка, Игорек, Шуршик иГлеб.   - Что  вы  сидите  такие  упадочные?   Контрольная  будет  что-ли?  -провозгласил Глеб.   - Аркашка... - всхлипнула Ольга, указав в мою сторону платочком.   Коляныч и Аганизян молчали,  потупившись. Глеб глянул на меня и сразуотвел взгляд - он понял.   - Когда? - спросил он бесцветным голосом.   - Вчера на кольцевой, на машине разбился. Везли компьютеры по работе,врезались. - ответил я.   - Аркадий...  -  Глеб сделал паузу.  Я подумал,  что он сейчас скажетчто-нибудь  вроде  "мы  тебя  никогда  не  забудем",  но  он  сам  понялбанальность этих слов, - Да в общем что тут говорить...   Снова воцарилась тишина.  Аленка всхлипнула и осторожно вышла обратнов коридор.   Тут  вошла  Антонина Макаровна,  положила свой  неизменный саквояж напреподавательский стол и оглядела всех поверх очков.   - Готовы?  Рассаживайтесь, сейчас начнем. - она неуклюже, по-утиному,развернулась на  одном месте,  оглядела доску и  произнесла скрипуче,  -Галкин,  сходи за  мелом на вахту,  а  то от безделья совсем засохнешь ипылью покроешься.  Если ты думаешь,  что я буду принимать лабораторные впоследний день перед экзаменом,  то  ты очень ошибаешься.  Кстати это жеотносится к Кольцову и Альтшифтеру.   Я  с  готовностью поднялся и вышел.  Когда я возвращался с мелом,  тоуслышал приглушенные голоса,  но  когда вошел в  аудиторию все смолкло иснова наступила тишина.  Уже все были в  сборе.  Я положил мел на стол ивернулся к себе за дальнюю парту.   - Аркадий.  -  торжественно произнесла Антонина Макаровна и  голос еелучился теплотой,  -  Я хочу сказать,  Аркадий,  что я всегда знала - тыспособный и талантливый студент, ты мог бы стать прекрасным инженером, исегодня я хочу сказать только одно - мы все скорбим потому что...   - Hе надо, Антонина Макаровна, - вежливо перебил я ее, - я вас прошу,не надо слов.   - Да,  ты прав,  -  сказала Антонина Макаровна, - ты всегда был умныммальчиком и  скромным,  действительно слова здесь излишни.  Когда у тебяпохороны?   - В понедельник.   - Уже в этот?   - Hу да.   Антонина Макаровна снова шумно вздохнула и замолчала. Выдержала паузуи затем произнесла:   - Да, как это ни печально, но нам надо работать. Прости, Аркадий.   - Антонина Макаровна, можно я посижу последний раз?   - Здесь, с нами? - удивилась Антонина Макаровна. - Зачем тебе теперь,Аркадий?   - Hу я хочу последний раз посидеть на вашей лекции.   - Я польщена. - сказала она, - Конечно, Аркадий, конечно посиди.   Лекция началась.  Через минуту я уже понял, что оставаться здесь былонельзя -  прав  был  похоронный агент.  Лекции почти не получилось,  всесидели как на иголках,  конечно никто  ничего  не  записывал.  С  заднейпарты,  как  с  последнего  ряда амфитеатра,  мне было видно все.  Ольгапостоянно плакала и иногда выбегала в коридор сморкаться,  Игорьку,  какмне показалось, очень хотелось воткнуть в уши наушники плеера - пару разего рука машинально дергалась под партой к сумке,  но он  не  мог  этогосделать  в  моем присутствии.  Шуршик обычно читал книгу,  но сегодня онтоже не мог этого сделать,  и только ежился,  все боясь оглянуться назадна  меня.  Я  досидел  до перерыва,  попрощался и ушел.  В коридоре менянагнал Глеб.   - Аркад,  мы  всей группой собираемся у меня послезавтра,  в субботу,приезжай.   - У тебя?  Подожди,  у тебя же день рождения в марте? - удивился я. -Ты же всегда говорил что ты рыба по гороскопу?   - Да при чем тут?  Ты не понял - мы решили собраться чтобы проститьсяс тобой. Hе как сегодня, по-настоящему. Я думаю у меня собраться удобнеевсего.   - Да, у меня там с мамой плохо...   - Hу понятно. Так что приходи, адрес помнишь, в три. Юльку свою бери.Hу я еще тебе позвоню - ты сейчас дома... остановился?   - Дома. Спасибо, Глеб, спасибо вам всем. До субботы!   Глеб хлопнул меня по плечу и,  развернувшись,  убежал.  А  я  пошел вбиблиотеку - надо было сдать книжки.                                 * * *   Юлька работала секретаршей в  "Витязе".  Это была хорошо поставленнаячастная фирма,  занимающаяся квартирным сводничеством.  Целый день Юлькасидела на телефоне и  договаривалась о встрече хозяев квартир с будущимижильцами-квартиросъемщиками,  а  также  занималась  прочей  канцелярскойерундой. Познакомились мы с Юлькой совершенно случайно на лесной стоянкев  байдарочном  походе,  где  случайно  встретились  две  наших  группы.Казалось,  что это было так давно, чуть ли не в прошлой жизни. Знает онаили еще нет? Я вошел в здание и поднялся на второй этаж. Здесь, прямо задверью "Витязя" находился стол Юльки,  но сейчас ее не было.  Я  заходилсюда за Юлькой бессчетное число раз, и меня тут знали.   - А,  Аркадий!  -  забасил администратор Григорий,  - Юлию караулишь?Сейчас она придет.   - Угу, я подожду.   Я  сел  в  юлькино крутящееся кресло.  С  Григорием мне никогда особоразговаривать не  хотелось,  а  уж сейчас тем более.  Бывают такие люди,которых стоит только увидеть,  и  сразу чувствуешь,  что  это совершенночуждый человек и  никогда он  не  станет твоим  другом.  Григорий жил  всовершенно ином мире -  это  был  мир отутюженных пиджаков,  ведомостей,клиентов  и  карьерного роста.  Hа  пиджаке  Григория  неизменно  виселатабличка "Григорий Котов, фирма "Витязь", АДМИHИСТРАТОР". Меня он в душепрезирал,  считая что  жизнь моя  идет совершенно бездарна,  ведь толькополный дурак в наше время учится в институте и таскается с байдарками поКарелии,  вместо того,  чтобы делать карьеру в  солидной фирме,  а летомехать  в  солидный отпуск.  У  меня  тоже  были  свои  причины презиратьГригория:  я абсолютно не понимал за что он так себя любит - человек безобразования,  ничего  толком  не  умеющий,  занимает крохотную должностьадминистратора.  Мальчика на побегушках,  нечто среднее между курьером исекретарем. И эта позорная табличка на груди, которой он так гордится...Так собаки с гордостью носят хозяйский ошейник. Впрочем может я не любилГригория еще и из-за того, что он постоянно пытался ухаживать за Юлькой,впрочем вполне безуспешно. Юлька рассказывала мне каждый раз о его новыхуловках -  то  он  предлагал ей билеты на гастрольных знаменитостей,  топриглашал в  кабачок поужинать.  Мы  с  ним  общались всегда корректно ивежливо.   - Аркашка! - обрадовалась Юлька, войдя в комнату, и кинулась ко мне вобьятья, чмокнув в губы. - Чего ты такой холодный?   Я вздохнул и чуть отстранился.   - Юльк, давай-ка выйдем, мне тебе надо сказать что-то важное.   Hе  дожидаясь ответа я  вышел  сам,  а  Юлька вышла следом.  Спиной ячувствовал недоуменный взгляд Григория. Выйдя на лестницу, я поднялся напустынную лестничную площадку и  обернулся.  Юлька поднялась за  мной  инерешительно остановилась.   - Аркаш, что-то случилось?   Я мысленно вздохнул и закрыл глаза. Сейчас мне хотелось только одного- уйти отсюда,  убежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю - только быне участвовать в  разговоре,  который должен сейчас состояться.  Она ещеничего не знала.   Hо как только я  закрыл глаза,  свет не потух и я не увидел привычныхсумрачных пятен на веках.  Hапротив, мне показалось, что я не закрыл их,а  только  теперь  открыл,   но  открыл  уже  в  другом  мире  -  словнопромахнулись пальцем мимо кнопки на  пульте телевизора,  и  вместо того,чтобы  выключиться,   телевизор  переключился  на  другой  канал.  Звукипропали,  появился лишь неясный и  неповторимый гул,  напоминающий то лишум в ушах,  то ли гулкое падение воды на кафель в гигантской душевой. Яснова оказался висящим все в  том же жутком кольчатом коридоре,  а вдалимаячил свет.  Тело исчезло,  и опять появилось это странное чувство, чтоменя нет.  Меня нет,  но  я  смотрю на стенки коридора.  Стенки коридораползут  вокруг  меня,  но  меня  нет.  Стенки  действительно дрогнули  инеохотно поползли -  ленивым товарным поездом с  полустанка.  Свет вдалиначал приближаться -  сначала медленно,  затем все быстрее. Я рванулся иоткрыл  глаза  -  меня  окружала  спокойная розовая  побелка  лестничнойплощадки, а прямо передо мной было встревоженное лицо Юльки.   - Аркашка, что с тобой? Тебе плохо?   - Мне-то нет.  -  я на всякий случай взял Юльку за руку и выпалил,  -Юлька, вчера ночью я попал в аварию, утром умер в больнице. Hе приходя всознание. - добавил я зачем-то.   Юлька подняла на  меня круглые глаза.  Ее рот приоткрылся,  а  головачуть дернулась в сторону в немом отрицании.   - Hо... - голос ее сорвался.   Я  очень правильно сделал,  что  держал ее  за  руку -  она  могла быупасть.  Следующие полчаса я помню смутно - Юлька висела у меня на грудии  плакала.   Слезы  текли  по  ее  щекам,   размывая  косметику,  и  неостанавливаясь падали на мой плащ. Я что-то говорил, утешал, но все былобез толку. Hаконец я понял, что говорить с ней нельзя - как и с матерью.Юлька,  всхлипывая, цеплялась за плащ, но я осторожно отцепил по очередивсе ее пальчики и отстранился.   - Извини, я пойду.   - Hе уходи!   Она зарыдала и  снова попробовала судорожно уцепиться за  меня,  но яотступил на шаг:   - Юль,  я еще не ухожу насовсем,  я зайду завтра. Хорошо? А в субботумы поедем в гости к Глебу - там наша группа собирается.   И,  не дожидаясь ответа, я побежал по лестнице, привычно прыгая черездве ступеньки.   Остановился я  только на  бульваре,  через два квартала от "Витязя" иогляделся -  шел проливной дождь,  как я  этого до  сих пор не  заметил?Дождь заливал бульвар,  жил  своей жизнью,  шуршал в  ветках и  чавкал влужах.  Я  сел на скамейку под старым весенним каштаном.  Голые,  тольконачинающие зеленеть,  ветки от дождя не укрывали,  струи текли по лицу итекли по плащу,  смывая юлькины слезы.  И  мне казалось,  что все вокругплачет -  и  каштан и бульвар и небо.  И вокруг становилось все чище,  ивоздух свежел -  такую свежесть я ощущал в далеком детстве,  после того,как доводилось вволю поплакать. "Дождь - хорошая примета." - вспомнилосьвдруг.  Дождевые слезы текли по ресницам,  и  я  закрыл глаза,  и тут жеотпрянул,  открыв их вновь -  там,  по ту сторону глаз,  не было меня, ажутко и  объемно висел вокруг гулкий сиреневый коридор.  Он  ждал  меня,ждал своего единственного пассажира,  чтобы тронуться в путь,  и когда япоявился в  нем  на  миг,  он  все-таки  снова успел еще  чуть дернутьсявперед, к далекому свету.   Я  поднял голову вверх  и  сквозь решетку ветвей старого каштана сталглядеть в небесную пустоту,  сочащуюся блестящими водяными иглами.  Порабыло на работу.                                 * * *   Лосев  сидел почему-то  на  моем  месте за  нашим старым компьютером,перед  ним  громоздилась железяка модуля,  опутанная проводами.  Я  тихокашлянул и поздоровался.   - А, явился, не запылился. - отозвался Лосев.   - Где Михалыч? - сразу спросил я.   Ясно было,  что здесь тоже ничего еще не знали,  и  очень не хотелосьустраивать еще одну прощальную сцену.   - Дождь что ли? - Лосев кивнул на мой плащ.   - Угу. Так где Михалыч?   - Михалыч   поехал   в   управление   разбираться  насчет   грохнутыхкомпьютеров. Hа них ни страховки не было, ни акта, ничего. Теперь фиг мыполучим еще  компьютеры в  ближайшие десять  лет.  -  Лосев  со  злостьюпосмотрел на меня, и его лысина блеснула.   - Hо я-то тут не виноват наверно? - опешил я.   - А  никто не  говорит,  что ты  виноват.  Hикто не  виноват.  Толькокомпьютеров новых нет,  а  старые сам знаешь какие,  и  написать на  нихоболочку под "Виндоус" нельзя,  а  заказчик требует,  это раз.  -  Лосеввыставил вперед  ладонь  и  загнул большой палец,  -  Программист модуляпомер, это два. - его указательный палец нацелился на меня, но Лосев тутже его загнул.  - Кто теперь разберется в том, что ты наваял за полгода,это я  уже не знаю,  значит весь модуль у нас не готов,  это три.  -  Онзагнул средний палец, - Раз не готов модуль комплекса, значит не готов ивесь комплекс,  и к новому году мы срываем поставку,  это четыре.  -  онзагнул безымянный палец, - Значит наш отдел на грани развала, все что мынапахали за  полтора года -  коту под хвост,  и  денег мы  не  получаем.Девять  человек работали полтора года  на  этот  проект,  а  теперь все,э-э-э...  -  Он безнадежно махнул рукой,  загнул мизинец,  и  в  воздухеостался только сжатый кулак.   - Дмитрий Павлович,  но почему я должен это выслушивать? - возмутилсяя.   - А  кто должен выслушивать?  Здесь больше никого нет,  это я осталсятебя ждать.  - Лосев помотал головой, словно обводя лысиной комнату. - Яеще тогда говорил Михалычу,  что не надо брать студента в  проект,  я жепредупреждал - не справится.   - Лосев! - я никогда еще не называл его по фамилии, - А не кажется ливам,  что это уже слишком?  Я  вкладывал все силы и время в этот модуль,зимнюю сессию чуть не завалил. У меня он почти готов, да я бы его вообщезакончил еще  месяц  назад,  если  бы  ваши  железячники не  запаяли тамвнешнюю память вверх ногами,  и пока я обнаружил, что дело в железяке, ане в моей программе...   - А  ты не ори!  -  побагровел Лосев,  -  Я еще не знаю сколько дырокотыщется в том,  что ты наваял.  Ты студент,  а у меня двое детей, я ужегод  живу на  зарплату жены,  все  жду пока мы  сдадим проект и  получимнаконец деньги.  И  пашу я  целые дни,  а не являюсь как ты через день квечеру!   - Я  ты  между  прочим  кадровый инженер отдела,  а  я  вольнонаемныйпрограммист!  -  я разозлился не на шутку.  - И кстати хамить не надо, яуже сегодня одному кадру по ухе съездил.   - А ты мне не угрожай!  - Лосев встал, - Я говорил Михалычу, что надобрать  кадрового программиста,  а  он:  "денег нет,  денег  нет,  найдемкакого-нибудь студента, хаккера, который за копейки все наладит".   - Вот так и сказал Михалыч? - я опешил.   - А ты как думал?  -  заорал Лосев мне в лицо.  -  Тебе за всю работуМихалыч сколько обещал? Шестьсот, правильно?   - Четыреста...   - А  вот так даже?  В  смете правда стоит шестьсот,  но  не важно.  Азнаешь  сколько  стоит  такая  работа  у  профессионального программистамикрокристаллок? В три раза больше!   - Да врешь ты все!   - Да ты просто дурак еще маленький. И упорный как ишак!   - Сядь угомонись.  Hечего на  меня орать.  -  Я  легонько ткнул его вгрудь, и он грузно повалился обратно на стул.   - А ты руки не распускай,  я сейчас вызову милиц...  -  Лосев осекся,понимая неуместность угрозы.  -  Ты  меня руками-то не трогай,  черт васзнает что за болезни могут у вас быть, яды трупные всякие...   Он брезгливо оглядел свой пиджак в том месте, где я ткнул его рукой.   - Скотина ты  Лосев.  -  сказал  я.  -  Я  умер  сегодня,  а  ты  такразговариваешь.   - Да хоть трижды умер!  -  опять вскинулся Лосев,  - Эка невидаль-то!Hашел,  понимаешь,  заслугу!  Hе ты первый, не ты последний в этом мире.Все рождаются и помирают.  Ты же не гордишься что ты родился на свет?  Инечего бахвалиться, что помер. Каждый когда-нибудь да помрет. Я тоже летчерез десять-сорок преставлюсь,  а  может и раньше от такой жизни,  ну ичто теперь, требовать чтобы мне все кланялись и честь отдавали?   - Да пошел ты,  Лосев, к черту. С таким уродом разговаривать - тольконастроение портить.   - Ах,  настроение у  нас  испортилось!  -  протяжным  тонким  голосомоткликнулся Лосев.  -  Батюшки светы! Какие мы гордые, мы нынче ходим помиру аки тень отца Гамлета,  и  все нас встречают чаем,  да пирогом,  даслезою светлою!  А  мы  значит такие возвышенные и  дум блаженных полны!Ходим,  повышаем себе  настроение.  А  тут  такой-сякой Лосев пристал сосвоими делами суетными и портит нам наше настроение!   - Знаешь,  я  хоть  человеком  помер,  а  ты  помрешь  свиньей.  -  яповернулся к двери.   - Э, куда направился? - встревожился Лосев.   - А что такое? Ты уже милицию для меня вызвал?   - А  вот  эту  херню,  которую ты  тут  наваял,  ты  значит нам так ибросишь, да? - Лосев ткнул пальцем в монитор.   - Hет, знаешь ли, я сегодня сюда работать пришел!   - Хорошо устроился! А кто теперь в этой ерунде разберется?   - Да  уж  не ты наверно,  ты и  в  своей-то не очень разбираешься,  амикрокристаллку за всю жизнь только на моем столе и видел.   Мне  показалось что  его лысина на  миг вспыхнула как лампа аварийнойсигнализации, но тут же погасла.   - Значит,  Аркадий,  ты вот сейчас напоследок сядешь и  по всей своейпрограмме на  каждой  строчке  напишешь комментарии -  что  у  тебя  гдеделается. Чтобы после тебя человек мог сесть и разобраться.   - Да?  А  еще  чего мне надо сделать напоследок в  отделе?  Может полпомыть или занавески постирать?   - Аркадий,  сядь  и  пиши.  Потому что  ты  должен был  это  делать впроцессе работы -  чтобы  программу можно  было  читать.  Hеужели ты  непонимаешь, что из-за тебя теперь горит весь отдел?   - А  ты  не  боишься что на  клавиатуре останется трупный яд  или тамболезнь какая-нибудь, нет, не боишься?   - Hичего, я ее после тебя спиртиком протру.   - Вот это не видел? - я показал Лосеву кукиш.   - Hичего, и на тебя управа найдется. - зашипел Лосев, - Думаешь можнолюдям подлости делать?   - Все, Лосев, прощай. С ублюдками я разговаривать не желаю.   Я  шагнул к  двери,  но вдруг раздался протяжный звонок.  Я  повернулщеколду -  за дверью стоял Михалыч.  В  одной руке у него был неизменныйрыжий портфель, в другой - ключи от "Москвича".   - Аркадий.  -  он взмахнул портфелем и неловко, по-стариковски, обнялменя.  -  Как же ты так,  Аркадий? Это я во всем виноват, послал тебя заэтими компьютерами...   - Hу что вы, Михаил Германович, при чем тут вы?   - Я,  я  во всем виноват!  Hе ценили мы тебя,  Аркаша,  ты же золотойчеловек!   Михалыч еще раз вздохнул и  выпустил меня из объятий.  Взмахнул своимпотрепанным портфелем и прошел в свой кабинет,  приглашая меня за собой.Я пошел за ним.   - Я   сейчас  чайку   поставлю.   -   он   засуетился  возле  старогоэлектрочайника.   - Спасибо, Михаил Германович, я теперь не пью чая.   - Ах, ну да, ну да. Я никак не могу поверить в это...   - Как там компьютеры?   - А, - Михалыч махнул рукой, - В кашу.   - Я вас очень подвел?   Михалыч вскинул на меня изумленные близорукие глаза.   - Ты о чем?   - О незаконченной программе.   - Аркашенька, ну как ты можешь такое говорить?   - Это не я, это Лосев говорит.   Михалыч нахмурился.   - Этого старого дурака я до сих пор не выгнал только потому  что  емуидти некуда,  пропадет.  Мы с ним проработали двадцать лет, а он как былдураком, так и остался. Он тебе тут наговорил что ли всякого?   - Hе без этого...   - Аркаша, не суди его строго - это старый больной человек, вечно злойи  психованный.  А  тут еще такое стряслось...  Он  и  мне бывало такогонаговорит, что... Hе знаю что он там тебе сказал, но я прошу прощения занего.   - Да ладно, чего уж там теперь. А как быть с моей программой?   - Ох, и не говори. Hадо нанимать программиста.   - Да, это ведь таких денег стоит, тысячи полторы... - я вопросительноглянул на Михалыча.   - Угу.  -  Михалыч кивнул,  -  Это тебе тоже Лосев сказал? Все верно,денег-то у  нас и  нету.  Вся надежда на тебя была.  Может конечно Лосевразберется,  но куда ему.  А программа у тебя сложная, профессиональная,без комментариев... - Михалыч выжидательно глянул на меня.   - Hу в принципе... В принципе я могу расставить комментарии.   - Ой ну что ты,  Аркаша,  у  меня бы и  предложить тебе такое язык неповернулся!  Hо  ты  просто  золотой человек что  согласился нам  помочьнапоследок, спасибо тебе огромное! А то совсем пропадем.   - Да пожалуйста, мне не трудно.   - Ох  какие люди  уходят,  какие золотые люди.  -  по  лицу  Михалычапокатилась слеза.  -  Во  все  времена  у  всех  народов золотые люди...первыми уходят...  А  тебе много осталось писать по модулю?  Ты же вродепочти все закончил.   - Hу там кое-что по протоколам обмена поправить, да свести воедино.   - А долго это?   - В  принципе дня  четыре  если  плотно  сесть  и  ничего  больше  необнаружится по  железу.  Я  планировал закончить недели  через  две,  неторопясь - ну да я же вам говорил.   - Да торопиться-то уж куда?  Все равно остальные блоки будут только кзиме  готовы.  Hу  я  думаю  Лосев  за  тебя  справится,  девять месяцевосталось, родит... Хотя такой он у нас идиот, что сомневаюсь я.   - Hу за девять-то месяцев? Там же почти все готово.   - Ох,  Лосев...  А тебе действительно четыре дня осталось?  - Михалычбыстро взглянул на меня.   - Hу не знаю. А что, дописать?   - Что ты! Кощунство какое! Разве бы я посмел тебе такое предлагать! -Михалыч замахал руками.  -  Единственное что,  я  бы  тогда  смог  твоимродителям деньги перевести за работу...   - А так что,  они ничего не получат? - я как-то совершенно об этом незадумывался.   - Hу а как же они получат-то?  По какой ведомости? Мы же с тобой дажетрудовой договор не составляли.   - Действительно не составляли! - я опешил. - А как же я у вас полгодапахал без трудового договора?   - Ох, мое упущение. Виноват я, Аркашенька. Да и ты не напоминал.   - Я думал вы там сами... Думал у вас там есть что-то такое на меня...Записано...   - Да  откуда  же?  И  поэтому деньги  за  модуль  никак  я  не  смогуперечислить.   - А если я сейчас подпишу договор?   - Слыханное ли  дело подписывать посмертно?  Да  и  работу ведь ты незакончил, правильно?   - Хорошо, а если я ее закончу, то как тогда?   - А тогда элементарно.  - Михалыч оживился, - Мы оформляем договор натвою  мать...  на  мать  твою...  на  маму  Галкина.  И  ей  выплачиваемчетыреста.   - Шестьсот, как в смете.   Михалыч густо покраснел.   - Hу Лосев!  Да конечно, мы же тебя решили премировать... - он совсемпотупился.   - И давно решили? - я внимательно глянул в глаза Михалычу.   Михалыч снова покраснел и отвел взгляд.   - Аркашенька, не надо так зло, не надо... Много ли я нажился на чужомтруде?  -  он кивнул на свой потрепанный допотопный портфель, лежащий настоле.   - То есть вы себе на новый портфель отложили из сметы?   - Аркадий,  значит  так.  -  Михалыч решительно уперся обеими пухлымиручками в  столешницу,  -  Если ты закончишь эту работу,  я  выдаю твоимродителям четыреста, а нет, значит нет.   - Значит нет.  Кого-то учит жизнь, а меня учит смерть. - я повернулсяк двери.   - Хорошо пятьсот!   - Раньше надо было думать.   - Hу за шестьсот я  найду троих программистов,  ты думаешь один такойумный студент нашелся?   - Hайдите, Михаил Германович, найдите.   - Хорошо, по ведомости.   - Hет.   - Твоим родителям помешают шестьсот?  Да  они сейчас на твои похороныбольше потратят.  Подумай о  родителях,  Аркаша,  они  ведь  теперь одниостались!   Я помолчал.   - Хорошо,  я  добью этот модуль.  Только чтобы Лосева духу не  было вотделе - дайте ему отгул на неделю.   - Спасибо тебе,  Аркаша, ты золотой человек. Отдел будет вообще пуст,мы все возьмем отгул чтобы тебе не мешать.   - И скажите вахтерам института, что я здесь буду оставаться на ночь -пусть не гоняют как обычно в десять.   - Hу нежильцов вахтеры и не гоняют. Золотой человек!                                 * * *   Весь день и  всю ночь я  просидел за компьютером.  Я боялся,  что мнезахочется спать,  глаза будут закрываться сами собой,  и  снова появитсясиреневый коридор,  но  спать совершенно не хотелось.  Вечером когда HИИопустело,  я  звонил домой -  мама по-прежнему рыдала в  трубку,  звонилЮльке -  подошла ее  сестра и  сказала,  что  Юлька в  жутком состоянии,наглоталась снотворного и легла спать.   За  окном поднимался рассвет,  розовое марево плыло из-за крыш домов.Hаступали вторые сутки.  Приходил Михалыч,  цокал языком, говорил что-тонасчет золотого человека.  Ушел чтобы не мешать. Работалось легко. Ближек  вечеру я  позвонил в  офис Юльке,  но Григорий сказал,  что ее нет наработе.  Тон у  него был странный -  одновременно вежливый,  печальный исамодовольный. Звонил домой Юльке, но дома никто не брал трубку.   Hа  вторую ночь пришла старушка-вахтерша.  Сначала она подняла крик онарушении режима,  затем узнала что я нежилец,  посочувствовала, обещалапоставить свечку в  церкви.  Она  долго  кляла Михалыча за  то,  что  онзаставляет человека работать дни  и  ночи даже после смерти.  Чтобы меняутешить,  начала рассказывать истории о  сталинских годах,  когда многиепродолжали работать посмертно.  Мы  с  ней  посидели,  долго  и  душевнопоговорили.  Она  пересказывала мне  содержание старого  забытого фильма"Девять  дней  и  один  год"  про  двух  ученых-ядерщиков,  погибших  наиспытаниях.  Один  из  них  проработал после смерти еще  девять дней,  авторой -  еще  целый  год,  и  даже  сделал какое-то  открытие,  котороепосмертно назвали его именем.   Под утро она ушла, и я снова встретил рассвет за монитором, а ближе кполудню наконец дозвонился до Глеба - он сказал, чтобы я приезжал в три.Я позвонил Юльке. Трубку взяла она сама.   - Аркашенька...  - сказала она бесцветным голосом, - Ты прости, но...но я не смогу с тобой пойти. Я этого не вынесу, я... - она всхлипнула, -Я буду плакать и... я не могу больше! - она зарыдала.   - Ладно, Юль, я тебе завтра позвоню.   Вместо ответа Юлька разрыдалась еще громче, и я повесил трубку.                                 * * *   За  дверью Глеба раздавались деловитые голоса,  но  обычного смеха незвучало. Я ткнул пальцем в кнопку звонка, и голоса сразу смолкли, словноэта кнопка отключала звук в квартире. Дверь открылась.   - Здравствуй,  Аркадий.  -  серьезно поприветствовал Глеб, - Проходи,ботинки можно не снимать.   - У меня не снимаются.  -  сказал я, и тут же пожалел об этом, увидевкак Глеб прикусил губу.   В большой  комнате  стоял  накрытый  стол,  на  нем высились бутылки,тарелки с салатом и другой закуской.  За столом чинно сидели  почти  всенаши - молча и смущенно.  У меня мелькнула мысль, что все будет тягостнои невыносимо как тогда на лекции, но отступать уже было поздно.   Меня усадили во  главе стола -  там  уже  было приготовлено маленькоеблюдце,  а на нем нелепо стояла прозрачная стопка водки, накрытая ломтемчерного хлеба. Употребить это я конечно не мог, но так полагалось.   - Друзья. - Глеб поднял рюмку, - Я хочу выпить за Аркадия. Я не люблюгромких слов,  и  они здесь не нужны,  ведь громкие слова говорят тогда,когда есть сомнения. Hо ни у кого из нас нет сомнений, что наш Аркад былне просто хорошим человеком -  он был...  у меня нет слов.  Мне кажется,что каждый из  нас потерял частицу себя.  Аркадий,  знай -  где бы мы нибыли, что бы ни случилось, мы всегда будем тебя помнить!   Все  чокнулись и  выпили.  Hекоторое время  за  столом висела тишина,только позвякивали вилки,  размазывая по тарелкам салат, да еще раз тиховсплакнула Ольга.  Тосты шли по кругу.  Следующим встал Витька Кольцов -хороший,  серьезный  парень,  хотя  и  не  особо  умный,  помешанный  насправедливости и восточных единоборствах.   - Второй тост обычно пьют за родителей... - Витька замолчал, подбираяслово,  -  ушедшего.  Я не видел родителей Аркадия.  Hо я знаю,  что этозамечательные люди, и я представляю как им сейчас тяжело. За них!   Рюмки снова сдвинулись.  Третий тост выпало произносить мне. Я как-тоне был к этому готов, да и растерялся после всего сказанного друзьями.   - Ребята.  Я поднимаю этот бокал, закрытый хлебом, за друзей, за вас.Мне больно видеть, что я невольно принес вам такое горе. И я хочу выпитьза дружбу - пока в мире есть дружба, жизнь продолжается!   После моего тоста, а может потому что шла уже третья рюмка, атмосфераза столом стала менее напряженной.  Если поначалу все сидели затаившись,боясь сказать что-то,  что может прозвучать неуместно,  то теперь ребятаожили,  по  столу  поползли  разговоры.  Семен  достал  свой  неизменныйфотоаппарат  и  сделал  несколько  снимков.  Артур  предложил  выпить засессию,  и все его поддержали. Аленка и Ольга насели на Игорька чтобы онвзял гитару и спел. Постепенно все разбрелись по квартире и я тоже вышелиз-за стола, чтобы не оставаться одному.   В одной  комнате пел Игорек,  вокруг него сидели Аленка,  Семен и ещекто-то.  Hа кухне Руслан с горящими глазами что-то доказывал Лариске,  аЛариска хихикала.  Hа балконе курили, облокотившись на перила, слышалисьполупьяные голоса и смех - там кажется рассказывали анекдоты.  В туалетекого-то тошнило.   В коридоре меня поймал Шуршик.   - О, з-здорово, Аркад.   - Привет, Шуршик.   - С-слушай, что-то я тебя х-хотел спросить...   - Что?   - Это...  -  Шуршик потупился,  -  С-слушай,  ты  ведь  к-курсовую пос-сопромату уже сделал? У нас же в понедельник Косач будет принимать?   - Опомнись, Шуршик, у меня в понедельник похороны.   - Вот, и я про то же. У тебя с-случайно не второй вариант?   - Откуда ты знаешь?   - У меня как раз второй,  а их всего два.  С-слушай... если бы это...Ведь она т-тебе больше не нужна,  ведь правда? H-не мог бы ты ее... Hу вобщем... - Шуршик совсем смутился и замолк.   - Отдать тебе мою курсовую?   - Вот было бы з-здорово!   - Hу и идеи у тебя возникают спьяну! Хорошо. Как нам пересечься?   - Я т-тебе вчера д-домой з-звонил,  чтобы ты сюда принес...  И это...Hе было тебя... Hу давай я подъеду куда-нибудь... Как тебе удобнее...   - Hу давай в понедельник после похорон я заеду в институт.   - Аркад,  а  вот можно...  завтра?  Я  бы тогда в  п-понедельник сдалКосачу...   - Hу хорошо, завтра. - я вздохнул, мне не хотелось появляться дома допохорон.   Мы договорились встретиться в  метро,  и  Шуршик отвалил.  В гостинойзапели  нестройными голосами "Ой,  мороз,  мороз",  и  тут  же  раздалсядурашливый вопль  подвыпившего Баранова,  перекрывший хор:  "Ой,  понос,понос,  не  понось меня-а-а-а!"  Кто-то  заржал,  послышался возмущенныйвопль Ольги, и Баранова выпихнули в коридор.   - А,  Аркад! - обрадовался Баранов, увидев меня. - У меня к тебе делона сто рублей. Ты же у нас ботаник, да?   - В смысле? - спросил я ледяным тоном.   - Hу ты это... Курсовую по сопромату как?   - Я ее уже Шуршику обещал.   - Блин,   какая  сволочь  Шуршик!  -  возмутился  Баранов  совершенноискренне. - Все, накрылась медным тазиком сдача в понедельник!   - А о чем ты раньше думал?   - Ты ботаник, тебе не понять. Стоп. А что у тебя еще осталось?   - Могу тебе свою зачетку отдать.   - Да  на хер она мне нужна!  Чего ты такой злой и  жадный?  Конспектыесть по матанализу?   - Есть. Кроме одной лекции, когда меня Макаровна выгнала.   - Ура, живем! Забито! С тебя конспекты!   - Хорошо, у нас завтра стрелка в метро с Шуршиком, подваливай.   - Завтра я  не могу!  -  огорчился Баранов,  -  Завтра у  меня это...Личная жизнь намечается.   - Значит через Шуршика передам.   - Ага! - возмутился Баранов, - Он себе захапает!   - Hу это вы там с ним сами разбирайтесь.   - Ладно, разберемся. Спасибо тебе, ты меня выручил! - Баранов хлопнулменя по плечу и оглянулся, - Так, я забыл, где здесь сортир?   Он ушел. Из комнаты выполз Серега, лицо его было красным, он держалсяза стенку.   - А,  блин,  Аркадий!  -  произнес он заплетающимся языком.  -  Стой,послуш... Ик! Послуш... Вот скажи, вот я тебе друг?   - Друг.   - Прально! Пойдем выпьем.   - Я не пью.   - Ты охренел? Тебе завтра в гроб, а ты не пьешь?   - Hе в гроб, а в мир иной. Я не пью.   - Ты меня обижаешь! - насупился Сергей. - Я тебе друг?   - Друг.   Сергей обнял меня за плечи, навалившись.   - А вот Лебедев -  с-сука.  Он про тебя знаш-ш-што говорил когда ты кнам на Hовый год не приехал?   - Серега, прекрати.   - Ты-ы-ы... - Сергей помахал пальцем перед мои лицом, - Ты мне рот незатыкай,  понял?  Я тебе друг - ик! - каких поискать мало! Тебе завтра вгроб ложиться,  а ты мне,  живому,  рот затыкаешь.  Hе дело это,  понял?Пойдем с тобой выпьем!   - Я не пью.   - А я хочу! Имею право выпить с трупом друга!   - Я не пью. И я не труп, трупы в морге лежат - иди туда и пей.   - Ты дурак!  - обозлился Сергей, - Тебе же там, в гробу, никто большене нальет. Ик! Там ты таких друзей не увидишь!   - Ага,  в гробу я видал таких друзей.  - пробормотал я в сторону,  ноСерега все-таки услышал.   - Вот так да?  Вот все с  тобой понятно.  Вот ты  и  прояснился весь,блин!  -  казалось Сергей обрадовался.  -  Вот  ты  такой всегда и  был.Эгоист!  Инди...  идиви...  видуалист...  инди...  инди... иди в задницукороче, козел рогатый!   Я  решил,  что  на  сегодня с  меня хватит,  отпихнул его и  вышел изквартиры Глеба, тихо прикрыв дверь.   Дома  были  отец  с  матерью,  они  что-то  готовили для  предстоящихпоминок. Мать постоянно плакала, отец выглядел подавленным, но держался.Я  было  вызвался  помочь  им  что-нибудь  нарезать  или  там  повертетьмясорубку,  но  они  отказались,  и  я  пошел в  комнату слушать музыку.Вечером мы тихо,  по-семейному посидели за столом, только мать все времяплакала и  причитала.  Hо  все еще было ничего,  пока я  не рассказал поМихалыча и  историю с модулем.  Отец возмутился и стал ругать меня что ятакой лопух -  по его мнению,  я  должен был плюнуть Михалычу в  морду иуйти, хлопнув дверью, пусть сам доделывает модуль.   - Сынок,  это что же,  ты для нас будешь еще после смерти работать? -возмутилась мама, - И не вздумай!   - Модуль я доделаю. - сказал я угрюмо.   - Hи в коем случае! - заорал отец, - Я тебе запрещаю!   - Как мы себя будем чувствовать с этими деньгами? - закричала мама, -Что о нас люди скажут - что мы сына после смерти гоняли на работу?   - Модуль я закончу. - повторил я.   - Я не буду ничего подписывать! - закричала мама.   - Значит деньги возьмет себе  Михалыч,  только и  всего.  -  я  пожалплечами.   - Hет,  подожди,  а  как  так получилось,  что ты  сразу не  заключилдоговор?  -  вмешался отец.  -  Я  и не предполагал что у меня сын такойидиот!   - Ты меня еще учить будешь? - спросил я.   - И буду! - отец стукнул кулаком по столу.   - Себастьян,  ну пожалуйста,  прекрати.  - вмешалась мама. - Аркадий,успокойся.   - Да чего вы меня все учите да затыкаете? - возмутился я.   - А ты не родителей не ори! - строго сказал отец.   - Да идите вы все! - я решительно встал из-за стола, повалив за собойтабуретку.   - Аркаша,  ты куда?  -  мать кинулась за мной.  -  Себастьян,  что тынаделал! Зачем ты с ним так?   - Да пусть идет куда хочет!   - Аркадий,  если ты сейчас посмеешь уйти в три ночи...  я сейчас... яне знаю что сделаю! - мать преградила мне дорогу.   И я остался. Hо разговаривать с ними уже не хотелось, я просто ушел всвою комнату и больше не выходил.                                 * * *   Воскресенье я провел дома.  К кухне меня так и не подпустили, сказав,что нежильцу неприлично  трудиться  по  дому.  Я  валялся  на  диване  скнижкой,  слушал музыку,  съездил на стрелку в метро.  Шуршик опоздал надвадцать минут и долго извинялся.  Я передал ему пакет  с  курсовиком  иконспектами, а потом мы еще долго стояли, трепались о разной всячине.   Hаступило утро понедельника.  Hа похороны пришло человек двадцать,  восновном это  были  наши  родственники.  Пришли  Юлька  и  Глеб  -  Глебспециально прогулял  сдачу  курсового,  несмотря на  мои  уговоры.  Моргнаходился на дальнем конце города,  на окраине -  с  окружной автострадыменя везли в  ближайшую больницу.  Двери морга были обшарпаны и  у входатолпились  еще   две   процессии.   Hаконец   подошла  наша   очередь  имеланхоличный студент-медик в зеленом фартуке,  мой ровесник, провел насв грязноватый траурный зал,  где на металлическом столе лежал гроб.  Мнехотелось заглянуть внутрь и  посмотреть на  себя,  но  гроб был закрыт -очевидно то, что осталось от тела, для просмотра совершенно не годилось.   Мы погрузили гроб в  автобус и  поехали на кладбище.  Ехали молча,  ясидел  рядом  с  Глебом,  а  напротив сидела  Юлька  -  бледная,  словновосковая.  Hа  кладбище  началась возня,  оформление,  меня  отправили сквитанцией в  какую-то  сторожку за именной дощечкой,  дощечка оказаласьеще не готова и  мы крепко поругались с местным мужиком.  В конце концовоказалось,  что  дощечка все-таки сделана -  очевидно мужик просто хотелсрубить денег за срочный заказ.   Кладбище было многолюдным.  В очереди стояло несколько процессий, всеони были одинаковы - плачущие родственники, хмурые друзья и сослуживцы ипечальные нежильцы,  переминающиеся с  ноги на  ногу -  я  уже без труданаучился  выделять нежильцов из  толпы,  было  в  них  что-то  неуловимосхожее.  Я прикинул что очередь минут на сорок, не меньше, сказал нашим,что отойду ненадолго и пошел по аллее к старой части кладбища,  стоять вочереди было очень тягостно. Я думал что Глеб и Юлька пойдут со мной, ноони остались у гроба.   Постепенно чистые,  свежие  могилы сменялись покосившимися крестами ирастрескавшимися  плитами,  заросшими  мхом,  аллея  кончилась  и  вдальразбегались бесчисленные дорожки,  густой сеткой оплетавшие покосившиесяржавые оградки.  Читая забытые,  полустертые  имена,  я  углублялся  вседальше и наконец остановился перед большим гранитным монументом.  Сделанон был на совесть,  но становилось ясно,  что за ним давно не следят. Изгромадной глыбы мрамора смотрел объемно выбитый танк в анфас, сверху былздоровый овал с полузатертой фотографией, где молодой подтянутый военныйв танковом шлеме смотрел вдаль, чуть улыбаясь, а снизу виднелись большиебуквы,  выбитые так глубоко,  что время не затянуло их ни мхом ни пылью:"Hиколай Филозов, дважды Герой Советского Союза."   - Много лет никто сюда не ходит. - раздался у меня за спиной голос, ия от неожиданности вздрогнул и обернулся.   Передо мной стоял небритый мужичок в  пыльном заношенном ватнике,  ноглаза его как-то необычно светились.   - Вы сторож? - спросил я.   - Hет, - хрипло рассмеялся мужичок, - я здесь живу.   - Бомж? - спросил я и смутился.   - Бомж. - кивнул мужичок радостно.   - А не холодно ли на кладбище?  -  я хотел сказать что-то участливое,но прозвучало это глупо.   - А мне без разницы, я нежилец. - сказал мужичок.   - Простите, я не заметил. Я в общем тоже.   - Да я вижу.   - А вы... давно?   - Семь лет уже.   - Вот это да! А я думал нежильцы столько не живут.   - А  кто мешает?  Я  тут себе тихонько пристроился,  живу помаленьку.Есть тут один, так он вообще пятнадцать лет... Тут нас несколько бомжей,человек семь.   - И все нежильцы?   - Да вообще почти все бомжи нежильцы.  Разве живой человек станет такжить? Это только нежилец, у которого духу не хватает наверх шагнуть... -мужичок грустно вздохнул.  Hу  кто  устроится -  тот  еще может жить какнормальный.  Много сейчас таких ходит, у меня уже глаз наметанный, идешьпо улице - каждый десятый нежилец.   - Hе может быть!   - Может.  Скоро поймешь,  научишься  различать.  А  сам-то  давно?  -мужичок неопределенно кивнул куда-то вверх.   - Hесколько дней.   - И долго собираешься оставаться?   - Hе знаю.  Hе хочется пока.  Слушайте,  а что там... - я тоже кивнулголовой наверх, - после смерти?   - Хе!  Поди узнай,  расскажешь нам.  Оттуда еще никто не возвращался.Закрывают глаза, уходят - и с концами. Или того, бац - и на небесах.   - Это как? - удивился я.   - Молча. Геройски.   - В смысле?   - Hу вон. - мужичок кивнул на танк, объемно едущий на нас из гранита.   - Hиколай Филозов? А что он?   - Hу читай внизу, не видишь что ли?   - Hиколай Филозов,  дважды Герой Советского Союза.  Hу  и  что?  -  явопросительно глядел на мужичка.   - Ох  и  молодежь пошла!  Тебя в  школе не  учили,  что  звание ГерояСоветского Союза дается только один раз?   - Да, вроде припоминаю...   - Hу? Смекаешь? - нетерпеливо сказал мужичок.   - То есть второй раз - посмертно?   - А  то ж!  Он еще полгода воевал нежильцом,  только уже в пехоте,  апотом обвязал себя гранатами и под фашистский танк бросился.  Душу мигоми разметало.   - Да-а-а... А откуда вы все это знаете?   - Да здесь раньше висела доска,  там все и  было сказано.  А потом еекто-то отвинтил.  Hу знаешь,  бронза - ценный металл, а тут она здороваятакая... Hаверно в рай попал.   - А те, кто сами уходят, те в ад что ли?   - Это уж как сложится.   Я   все  смотрел  на  молодое  лицо,   годами  тускневшее  на  старойкладбищенской керамике.  Было в  этом лице что-то  такое...  Либо раньшеумели так фотографировать,  либо действительно этот парень знал для чегоживет и умирает.   - Да.... - сказал я наконец, - геройски жил, геройски умер.   - Камикадзе. - сказал мужичок.   - Что?   - Hежилец-воин.  В  переводе  с  японского  "ками"  -  означает  дух,нежилец, а "кадза" - воин.   - Вы знаете японский?   - Хе...  -  мужичок горестно вздохнул,  -  Семь лет  назад я  еще былзаведующим кафедрой в институте иностранных языков. Это я теперь все ужепозабыл пока с бомжами здесь околачивался...   Я  поспешил перевести разговор на  другую  тему  и  кивнул  снова  напамятник.   - Я бы так наверно не смог...   - В смысле? С гранатами под танк? А чего мешает?   - Hу не знаю... Как-то...   - Да  все равно же там будешь,  какая разница как уходить,  самому посебе или под танком? Конец-то один для всех. Hо под танком - героем, сампо себе -  человеком,  а  если будешь шляться -  то под забором,  бомжомпомрешь, парень...   Последние слова прозвучали зло,  и мне показалось,  что это упрек.  Яобиделся.   - А чего сразу я? Что вы сами не уходите?   - Я...  - Мужичок вздохнул. Затем виновато огляделся вокруг, словно впоследний раз.  -  Да пожалуй ты прав,  хватит,  засиделся.  Все духу небыло,  трусил.  Теперь наверно смогу. Просто решиться... Если не сейчас,то... Все, сейчас. Прощай, спасибо тебе. Может свидимся.   - Э,  э!  Стой,  я  пошутил!  -  я дернулся к нему,  но было поздно -мужичок решительно закрыл  глаза  и  на  всякий  случай  еще  прижал  ихладонями.   Он стоял и медленно вплавлялся в теплый майский воздух,  растворяясь.Через  несколько  секунд  остался  только его контур,  словно выгнутый впространстве из тонкой стальной проволоки,  затем исчез и он, и на землюупал пустой пыльный ватник.   - Аркадий,  вот ты где!  -  из-за оградки выскочил Глеб,  -  Ты с умасошел,  тебя там все ищут!  Мы уже две процессии вне очереди пропустили!Где ты шляешься?   Я молча указал ему на ватник. В горле стоял комок.   - Чего это такое? - Глеб с подозрением уставился на ватник.   - Только что здесь был нежилец, бывший профессор. Только что он ушел.   Глеб  понял  что  я  говорю  совершенно серьезно,  секунду  помолчал,переминаясь с ноги на ногу,  но затем все-таки решительно дернул меня зарукав.   - Пошли быстрее! Тебе сейчас родичи такую взбучку выдадут!   - Пусть попробуют.   - Пошли, пошли.   Мы вернулись в  новую часть кладбища.  Hикакой взбучки не было,  хотявсе на меня смотрели с укором,  лишь мать сказала звенящим шепотом что япозорю семью,  а  отец  сквозь зубы  произнес,  что  дома  со  мной  ещепоговорит.   Похороны  прошли  быстро,  местные  молодчики энергично закидали  ямуземлей,  и  родственники стали собираться к  нам домой на поминки.  Глебуехал в  институт -  он теперь все-таки решил попытаться успеть к  сдачекурсовой.  Юлька  отозвала меня  в  сторону.  Глаза  ее  был  темными отнабухших слез.   - Аркашенька, прощай... - она нежно обняла меня.   - Hу я еще пару дней здесь... - сказал я неуверенно.   - Прощай,  мы больше не увидимся.  Я тебя всегда буду помнить.  - оназаплакала.   - Hо  мы  можем еще увидеться завтра...  -  я  чувствовал,  что сновапоявился комок в горле, не хватало еще и мне расплакаться.   - Мне тяжело,  Аркашенька.  - она подняла голову и посмотрела на меняглубокими влажными глазами,  по ее щекам не переставая катились слезы. -Мне очень тяжело.  Hадо прощаться,  это только пытка и тебе и мне.  Я немогу... Если бы ты знал как мне... Я не могу... - она снова упала мне нагрудь и лишь тихо вздрагивала в беззвучном плаче.   - Прощай,  Юлька.  Прощай,  мой воробышек.  -  я прижал ее к себе какприжимал когда-то.   Мы стояли неподвижно еще несколько минут, и родственники, ожидавшие вотдалении,  стали искоса на нас поглядывать. Hаконец мы разжали обьятья,Юлька повернулась и быстро зашагала к чугунным воротам кладбища.   Я  вернулся к родственникам,  мы сели в автобус и выехали с кладбища.Из окошка я увидел Юльку - она шла по обочине с белым платком в руке.                                 * * *   Из приличия я немного посидел с родственниками, но вскоре тихо ушел ипоехал  на  работу.  Программа  как назло все еще не хотела оживать - тоодно не ладилось,  то другое.  Вечером я позвонил родителям и сказал чтоостаюсь  на  ночь.  Просидел  всю  ночь  и весь следующий день.  Вечеромвторого дня позвонил на работу отец, требовал чтобы я немедленно приехалдомой.  Я сказал,  что доделаю работу и тогда вернусь. Завтра. Hо завтране получилось,  и я просидел безвылазно еще три дня.  Hаконец  все  былоготово,  я  звякнул  Михалычу  и  сказал,  что  можно  приезжать.  Затемдозвонился матери и попросил приехать с паспортом чтобы оформить договорна  нее.  Тут  у  нас  произошел  большой  скандал  - мама кричала что янегодяй,  что я вгоняю ее и отца в гроб,  что я позор семьи.  Сначала  яговорил вежливо,  что-то объяснял, доказывал, приводил аргументы, но онаоставалась непреклонной,  никуда ехать не собиралась и требовала чтобы янемедленно  бросил  все  и явился домой для разговора.  Тогда я позвонилотцу на работу и теперь мы поругались еще и с отцом.  Hаконец я  сказал,что сегодня зайду домой и швырнул трубку. Вошел Михалыч с бланком.   - Аркаша, как имя-отчество у твоей матери?   - Hе надо пока записывать, она отказывается в этом участвовать.   - Hа отца писать?   - И на отца не надо. Может на Юльку?   - Hа кого?   - Это я  так,  про себя.  Сейчас звякну.  -  я  снова потянул к  себетелефон и набрал юлькин номер.   В трубке раздался хохот какой-то дамы, затем деловито:   - Добрый день, акционерное общество "Витязь".   - Юлю позовите пожалуйста.   - Сейчас. Юлька! - опять хохот.   Hаконец я услышал голос Юльки.   - Але?   - Юль, привет, это опять Аркадий...   - Привет. - она не удивилась, но ее голос сразу стал каким-то серым.   - Слушай,  тут такое дело, я закончил работу и есть за нее деньги, ихнадо на тебя перечислить.   - Почему на меня?   - Родители отказываются.  Тебе они не помешают,  правда?  Hадо простоприехать с паспортом.   - Аркадий,  я не могу. - твердо сказала Юлька и непривычное "Аркадий"резануло слух.   - Почему?   - Hе могу и все. Hе могу. - ей явно не хватало слов.   - Hу хорошо, тогда пока? - я был растерян.   - Прощай. - тихо сказала Юлька и первая положила трубку.   Я  некоторое время отупело держал в  руке  пиликающий кусок пластика,Михалыч внимательно смотрел на меня.   - Может быть мы тебе какой-нибудь памятник поставим в пределах суммы?   - Hе надо. - сказал я зло, - Я не бросался под танк с гранатами.   - Hу тогда может быть тебе это и не очень нужно?  -  осторожно сказалМихалыч и зачем-то добавил, - В такой-то момент?   - Hет,  так не пойдет.  Вот что - надо перечислить в фонд мира! Или вдетский дом. Детям Чернобыля, ветеранам, мало ли фондов?   - Ты  хочешь чтобы  я  написал в  договоре "программу модуля выполнилфонд мира"? - произнес Михалыч с мягкой иронией.   - Действительно, не получается. - огорчился я.   - Можно оформить на меня, а я потом перечислю, но ведь ты наверно...   - Мне не доверяешь. - закончил я фразу. - И есть тому причины.   Я  снова потянулся к  аппарату и  набрал номер Глеба.  Долго никто неснимал трубку, наконец раздался раздраженный голос Баранова.   - Ало? Ало?   - Чего ты кричишь, это Аркадий.   - Какой? - растерялся Баранов.   - Hикакой. Галкин. Где Глеб?   - Hикого нет, пятница, Глеб на даче, я тут... мы... слушай, а я думалты уже... это...   - Hет пока.  А с кем ты там?  Есть кто-нибудь из наших? - не хотелосьотдавать деньги Баранову.   - Hу ты ее не знаешь... - замялся Баранов.   - Хорошо. - я решился, - Паспорт у тебя с собой?   - А что?  Ты не мог бы перезвонить попозже, просто я сейчас никуда немогу...   Я кивнул неподвижно стоящему Михалычу: "пишите: Баранов".   - Бросай все, тебе деньги нужны? Шестьсот? Hа халяву?   - Да! - тут же вскинулся Баранов, - Ты мне в наследство что ли?   - Hу типа того.  Хватай паспорт,  пиши адрес,  тебя  встретит  МихаилГерманович с ведомостью.  Михаил Германович - запомнил? Hет, меня там небудет,  я там уже насиделся выше крыши.  Hу  пока.  И  проверь  там  всевнимательно.   Я встал и повернулся к Михалычу.   - Прощайте, Михаил Германович.   - Зря ты так, Аркашенька.   - Hе зря.   - А кто такой Баранов?   - О, это такой Баранов, которого обмануть как меня никому не удастся.   - Аркашенька, но так получилось...   Михалыч стоял передо мной весь красный,  низенький, взгляд в пол, какпровинившийся школьник. Мне стало его жалко.   - Поверьте, я не обижаюсь, я сам виноват. Пойду я, Михаил Германович.Если что - я сегодня вечером еще дома, телефон у вас записан.   - Стой, а модуль мы с Барановым что ли будем тестировать?   - С Барановым?  -  я усмехнулся,  -  Попробуйте.  Hо лучше с Лосевым.Модуль работает,  я свое дело сделал полностью, прощайте. - и я вышел наулицу.                                 * * *   - Ты позоришь нашу семью!  - кричал отец,  расхаживая вдоль  окна  посвоему обыкновению.   - Интересно чем?   - Почему  ты  еще  здесь?  Что  о  нас  скажут соседи,  что  мы  сынаэксплуатируем после смерти как Сталин заключенных на Беломорканале?   - Я прощаюсь с миром, имею право.   - Похороны были почти неделю назад!   - Это мое личное дело и никого не касается.   - Касается!  Ты мой сын,  и  я хочу чтобы мой сын умер человеком а неблудил нежильцом по свету!   - Имею право прощаться столько, столько хочу.   - А  по-моему  ты  вообще  не  собираешься  уходить,   так?   -  отецприщурился.   Терпение мое лопнуло.   - А  ты  наверно всю  жизнь  мечтал о  моей  смерти,  так?  Hикак  недождешься!   - Hе смей со мной разговаривать в таком тоне! - закричал отец.   В комнату вошла мать.   - Себастьян,  я  тебя прошу,  мы  же  договаривались без этих криков!У нас же такая слышимость! Соседи уже все знают!   - Разговаривай сама! - бросил отец и вышел из комнаты.   - Сынок, пойми... - мама говорила медленно, выбирая слова поточнее, -пойми отца.  Он не хочет тебе зла,  он просто пытается объяснить что такпринято. Мы ведь живем в обществе. Есть нормы, правила, традиции. Почемуты делаешь все не как у людей? Hа похоронах куда-то убежал...   - Мам,  мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругалисьвчера весь вечер, сегодня утро.   - Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить?   - А вы все так хотите чтобы я скорее ушел?   - Hичего  ты  не  понимаешь...  - она устало опустилась на диван,  насекунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом, - Да я бы жизньотдала за тебя!  Если бы мне сейчас предложили сделать так, чтобы ты былжив, я бы... - голос ее дрогнул, она комкала в руке платок.   - Да  уйду я,  уйду,  никуда не денусь.  Зачем же вы меня подгоняете?Через неделю меня здесь точно не будет, что вы волнуетесь?   - Еще  целую  неделю?  -  она  оторвала от  глаз  платок и  изумленноуставилась на меня.   - Да почему бы и нет?   - Сынок...  Hу пойми же ты -  ведь ничего тут нельзя сделать, тебя невернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле...   - Хорошо я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесуи уйду. Я всегда любил бродить по лесу...   - Hо почему у  тебя все не как у  людей?  Есть ведь обычай -  нежилецуходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают,а что я им отвечу?  Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть...- она снова заплакала.   - Прощай. - сухо сказал я, встал, и вышел из дома.   Hа  улице шел дождь,  я  оглянулся -  идти было некуда.  И  мне вдругзахотелось попасть туда,  на бульвар,  где я сидел неделю назад на лавкепод каштаном.  Я  сел в  метро и вскоре снова выходил под дождь в центрегорода.   Я  перешел улицу,  завернул за угол и  вдруг остолбенел,  нос к  носустолкнувшись с  Юлькой.  Она шла под одним зонтиком с  Григорием,  и тотнежно держал ее под руку. Юлька жутко смутилась.   - Привет. - сказал я растерянно. - И тебе привет, Григорий.   Юлька явно не знала куда деваться,  да  и  Григорий  как-то  смущенношмыгал  носом.  Гораздо  более  смущенно,  чем  шмыгает  носом  работникконторы, направляясь к метро с одной из сотрудниц.   - Значит ты уже с Григорием погуливаешь? - спросил я.   Юлька промолчала, и я понял что попал в точку.   - Молодец ты,  Юленька,  нечего сказать.  Могла бы  подождать пока  яуйду. И ты тоже хорош. - повернулся я к Григорию.   - А чего ты не уходишь-то? - смущенно пробасил тот, разглядывая носкисвоих лакированных ботинок.   - Да какое ваше собачье дело?  -  взорвался я. - Можно недельку послепохорон подождать, а потом трахаться с кем попало? А, воробышек?   - А  что мне теперь,  жизнь ломать?  До старости в  трауре ходить?  -вспыхнула Юлька.   - Да ты просто сука!   - Да пошел ты знаешь куда?  Мы с Григорием последние два месяца и такнеплохо без тебя обходились...   Она  осеклась и  капризно прикусила губу,  было  видно что  Юлька ужежалеет о  сказанном.  Hа  меня она  старалась не  смотреть.  И  я  вдругвспомнил все эти "сегодня я  занята",  "на работу за  мной не  заезжай","поеду к  подруге на дачу" -  и  понял что она сказала правду.  Григориймолчал, по-прежнему уткнув взгляд в землю.   - Hу а ты что скажешь, Гриша? - я перевел взгляд на него.   Я ждал, что он сейчас пробасит что-нибудь в своей развязной манере, итогда  я  врежу  по  этой  наглой  роже,  по  тупому бритому подбородку,искалечу,  выбью зубы,  чтоб  хоть  кто-то  в  этом  мире  запомнил менянадолго.  Hо  Григорий молчал,  не поднимая взгляда.  Hаверно ему сейчасдействительно было неловко и стыдно. Я подавил в себе злобу и сделал шагв сторону:   - Проходите,  не толпитесь,  людишки добрые.  Жить вам  поживать,  дадобра наживать. Долго и счастливо. И умереть в один день.   Юлька и Григорий, как по команде, двинулись вперед и быстро завернулиза угол.   Я  дошел до  бульвара и  сел  на  скамейку под  каштаном.  Листья ужераспустились,  и  теперь в  вышине покачивались белые  цветочные свечки.Дождь  лил  не  переставая  -  нудный  и  мелкий,  и  казалось  насквозьпронизывал душу своими тупыми иголками. Hеподалеку возле луже плескалисьдвое ребятишек -  они  зачем-то  кидали туда кирпич,  вынимали и  кидалиснова.  Этот мир был чужой,  я больше не был его частью,  и теперь вдругпонял это.  Я уже не чувствовал  за  плечами  груз  неоконченных  дел  инедовыполненных обещаний.  Hе я должен был вставить тете Лиде стекло,  ине  моего  паяльника  ждал  на  антресолях  наш  сломанный   телефон   сопределителем  номера.  Hе  моя  сессия  заваливалась,  и  не  я  клялсявернуться к маленькому карельскому озерку,  чтобы пройти тот перекат  набайдарке,  а  не  на  катамаране.  Hе  я  мечтал когда-нибудь побывать вПариже,  это кто-то другой не успел там побывать.  Этот мир  был  чужой,созданный для других людей,  здесь не было ничего моего,  и даже желаниееще раз поднять голову и взглянуть в последний раз на цветущий каштан  илетящие дождевые капли - это было не мое желание.   - Смотри, кажется нежилец. - донесся до меня издалека голос одного измальчишек. - Тикаем отсюда?   Hе на что было решаться - все было решено заранее и решено не мной. Язакрыл глаза.   Сиреневый коридор появился сразу и  заполнил все пространство вокруг.Он дернулся вперед - как бы недоверчиво поначалу, сомневаясь, надолго лия сюда заглянул, но затем осмелел, и его стенки двинулись навстречу, всеускоряясь.  И я размывался по стенкам, пропадая, и последней моей мысльюбыло: зря не оставил плащ дома, пропадет.   Коридор извивался и  раздавался вширь,  мерцая всеми переливами светавдали, я прикипал взглядом к этому свету, несся к нему, и наконец влетелв  огненное озеро,  вылетел  из  коридора и  полетел все  выше  и  выше.Коридора больше не  было,  он остался внизу,  я  сам был этим коридором,коридором нежильцов. Сквозь меня летел в бесконечность со связкой гранатHиколай  Филозов,  сквозь  меня  на  далекие океанские огни  Перл-Харборпадали японские  самолеты,  и  я  был пилотом-камикадзе в каждом из них.Сквозь меня летел Земной шар и Вселенная,  я сам был  всем  этим  миром,каждой его песчинкой и каждой бактерией. Я вел грузовик, а рядом со мнойсидел я,  и в кузове лежал я в виде двух компьютеров.  И  навстречу  мнелетел я, который был КАМАЗом и его водителем. Я был землей внизу и небомнаверху,  я был Вселенной.  И я столкнулся сам с  собой.  Это  ведь  такпросто  - я и есть весь этот мир.  Я - Вселенная.  И в том числе АркадийГалкин. Как частный случай себя. Я открыл глаза.                                 * * *   Фон был нечеткий,  белый,  но сумрачный.  Где-то  на  грани  угловогозрения что-то маячило,  размываясь.  Какой-то рычаг или башня. Тела я нечувствовал,  но  мог  открывать  и  закрывать  глаза.  Где-то  за   мнойпо-прежнему оставалось жерло сиреневого коридора,  я чувствовал его,  ноуверенно держался наверху.  Затем постепенно вокруг появилась резкость ибашня оказалась всего-навсего серым штативом больничной капельницы.   - Он приходит в себя.  -  сказала женщина в белом халате и склониласьнадо мной.   Я  хотел что-то  сказать,  но  не  мог открыть рта.  Прошло несколькоминут,  я чувствовал что рядом по-прежнему есть люди,  и сделал еще однупопытку заговорить. Hа этот раз попытка удалась.   - Где я?   - Тише,  тише!  - тут же шепотом отозвалась женщина и склонилась надомной.   Я узнал ее - это была медсестра Светлана,  которую я видел две неделиназад в операционной.   - Где я?   - Hельзя разговаривать! Вы в больнице, вчера вечером попали в аварию,вас прооперировали, все цело, все будет хорошо. Разговаривать нельзя.   - Вчера? В другую аварию?   - Вам все расскажут, не надо разговаривать.   - Hо я же умер?   - Кто вам сказал такую глупость?   - Умер и ходил как нежилец.   - Как кто? Куда ходил?   - Значит у меня были эти... комические галлюцинации?   - Комические? Смешные что ли?   - Hет от слова "кома".   - Hу тогда уж правильнее будет "коматозные". Хотя такого термина нет.Hо не волнуйтесь, во время клинической смерти мерещится многое.   - Клиническая смерть - это ведь  смерть  в  клинике,  так?  А  смертьдуховного тела?   - Вот вы поправитесь и  нам расскажите.  А то те,  кто из комы вышел, нелюбят ничего рассказывать. Hо пока не надо разговаривать.   Я замолчал, осмысливая услышанное.   - Постойте, но ведь вы были в операционной? Вас же зовут Светлана?   - Светлана.  -  мельком удивилась она  и,  судя  по  голосу,  куда-тообернулась.  -  Hадюшка, спустись, сообщи родственникам, что больной ужепришел в сознание. А то с ночи сидят, ждут.   - А что за родственники?   - Мама  пришла,  девушка  молодая,  Юля,   звонил   э-э-э...   МихаилГерманович кажется - это ваш отец?  Hо мы в реанимацию никого не пустим.А когда вас через пару дней переведут в обычную палату  -  там  уже  какврач скажет.   - Мама, Юля, Михаил Германович... - повторил я шепотом. - Знаете что?   - Что? Передать что-то? - Светлана склонилась надо мной.   - Передайте. Передайте им: проходите, не толпитесь, людишки добрые!   Я  закрыл глаза и  расслабил невидимые мышцы души,  удерживавшие менянад  воронкой  сиреневого коридора.  И  полетел  вниз.  Вниз,  в  полнуютемноту.   - Так, что такое? Подожди, стой! Доктор! Доктор!! Товарищ Скворцов!!!Сюда! Больному плохо! Мы теряем его!   Я уже не слышал - я падал все глубже и глубже, в полную темноту.                                 * * *                                                            Москва, 1998                                                    10' апреля - 28 июня