Tolik Matyakh   2:467/50.3                             Искра    Проснулся  я  от  совершенно  неуместного  звука  - словно БольшойСимфонический Оркестр побросал все инструменты, кроме  меди, и заигралпобудку. Вскочил с кровати, бросился  к  окну,  но  никаких  признаковоркестра не обнаружил. "Приснилось", -  облегченно  подумал я, и снованаправился к постели.    Но тут неведомые трубачи заиграли снова. Звон фанфар перекатывалсяв голове, сбивая мысли, словно кегли. Горны давили  изнутри,  распираяголову так, что она лишь чудом не разлеталась. Трубы...    Очнулся я сидящим на полу. Ничего себе! Я  готов  был  поклясться,что  трубы  звучали  внутри  моей  головы.  Я  не чувствовал щекотногодавления  на  барабанные  перепонки во время этой "побудки", не было ипеска в ушах сейчас. Но что это?    Я поднялся, пошел на кухню и схватил  там  бутылку  воды,  котораядожидалась  момента,  когда  ее  выльют  в  чайник.  Не  дождалась.  Яприложился к пластиковому горлышку и хорошенько булькнул. Отдышался, итолько собрался булькнуть еще раз, как в голове опять взорвался медныйоркестр.    На этот раз он не просто звучал, сминая мозг и разрывая голову. Наэтот раз звуки побудки отдавались судорогами во всем теле. На одном изаккордов  бутылка  вылетела  из  моей  руки  и  смела   кактусенка  наподоконнике, на другом я увидел прямо перед  носом  плафон  люстры - ясмотрел  на  него  сверху,  на  третьем  я  уже  не  видел  ничего, ночувствовал, что меня завязывают в узел...  Всего семь ударов-аккордов,повторившихся три раза, но мне показалось,  что я не доживу до финала.Но звуки закончились так же резко, как  и  начинались, и я вновь обрелспособность видеть.    Я стоял на том же месте, только в моих  руках не было бутылки. Онавалялась на подоконнике, и почти вся вода вылилась из нее насвалившегося  вниз  кактусенка  размером  с  куриное  яйцо. Я решил ненаводить  порядок  и  со  всех  ног кинулся в комнату - к спасительнойкровати. Может быть, если я лягу, следующий удар будет легче?    Да и откуда они, эти трубы? Может  быть, это такое сумасшествие, ив  моей  голове  сейчас  лопаются  какие-то  крохотные сосуды, вызываяприступы?    Я  вспомнил  истории  о  людях,  которые при определенных условияхслышали радиопередачи  просто так,  без  приемников... Может быть, мойслучай - это тоже прием? Только с мощностью  непорядок? Я похолодел отмысли,  что  в  таком  случае  это  надолго. Хотя - от таких побудок язагнусь довольно быстро.    Или - как писали разные "сенсационные" газеты, на мне некие ДрузьяНарода испытывают новое психотропное оружие, которое позволяет внушатьприказы?  Тогда быстрей бы они его наладили, уж лучше я буду исполнятьидиотские внушения...    На этот раз я "выключился" после первого же аккорда, и не запомнилничего из того, что со мной происходило. Помню только ощущение огня вовсем  теле, и то, как я считал - трижды семь... Двадцать один гвоздь вмой гроб.    Я увидел над собой потолок со следами героически погибших комаров.Сел на кровати и поднял руки, чтобы закрыть ими лицо, но тут же увиделто, что повергло меня в столбняк. Три пальца на каждой руке - средний,безымянный, и мизинец, стали раза в полтора длиннее, и между ними былиперепонки - где-то до середины каждого пальца.    Из  столбняка  меня  вывел  ужасный  вопль  и  чувство, что мне нехватает воздуха. Вопил именно я, не отрывая  взгляда  от  изменившихсярук. Я перевел дыхание,  закрыл  глаза,  и  решил,  что  это  точно нерадиопередачи,  а  самое что ни на есть ненормальное сумасшествие. Мнекажется, что у меня появились перепонки между  некоторыми  пальцами. Атак все нормально, если бы не...    Трубный глас снова бросил меня в огненную бездну без  света.  Меняскручивало  и  плавило,  и  вновь  какой-то  счетчик  отсчитал  во мнедвадцать один удар, после чего все кончилось.    Я лежал на спине и боялся открыть  глаза,  чтобы  не  увидеть  ещекакие-либо  доказательства  своего  сумасшествия.  Но  вся беда была втом,  что  я  их  чувствовал  -  ужасно резало под мышками. И было ещекакое-то неясное  ощущение  в  пояснице... Такое, будто... Я пошевелилнепонятно чем, прикоснувшись к  своей  ноге,  и  почувствовал  щекоткувозле пятки. И вскочил, от чего майка треснула по  швам,  оборвав больпод мышками. То, чем я дотронулся до ноги,  было  ни  чем иным, как неочень длинным хвостом - ровно на  длину  ног. От бедер до мизинцев рукшла широкая кожистая перепонка, а сами мизинцы были где-то по полметрадлиной. Безымянные и средние были  еще  длиннее,  а  кожа  значительнопотемнела.    Я закружился по комнате,  пытаясь  увидеть  в  полированной дверцешкафа, как же я теперь выгляжу,  и  меня  снова  унесло  в  непонятнуюглубину  шквалом  взрывающихся  медных  труб.   Потом   вышвырнуло  наповерхность.    Ныла ушибленная  челюсть. Я потрогал языком зубы, уже не удивляясьтому, что они намного  длиннее  и  острее,  чем  положено, и попыталсявстать  на  четвереньки,  но  опереться  на   руки   мешали  чудовищноудлиненные  пальцы.  В  конце  концов  я  сел  на  колени  и  принялсярассматривать свои "приобретения".    Грудь здорово выдавалась вперед, как будто у меня  вырос  огромныйтреугольный горб спереди. Я напряг мышцы, и по этому горбу прокатиласьволна - казалось, он весь состоит из мускулов, да,  впрочем, так оно ибыло. Две широких мышцы соединялись впереди, расходясь  к предплечьям.От плеча до локтя теперь было чуть больше метра,  от локтя до запястья- примерно  столько  же.  От  кисти  осталось  только два "нормальных"пальца -  большой  и  указательный,  правда,  несколько удлиненных и свнушительными   когтями.   Средний   палец   мог  поспорить  длиной  спредплечьем,  безымянный  был  сантиметров на двадцать короче,  и  ещесантиметров на десять был короче безымянного мизинец. И, конечно,  всеэто  хозяйство,  кроме  большого  и указательного пальцев, соединялосьширокими складками кожи, доходящими до щиколоток.    Я встал с колен, обнаружив, что и хвост стал значительно длиннее имощнее,  и  на  нем  появилась  лопатка  -  словно   оперение  стрелы.Оказалось,  что  я стою на согнутых пальцах, словно ногу можно сжать вкулак.  Оказывается,  можно  -  и  я  разжал   эти  "кулаки",  любуясьоткрывшимся мне видом десятка когтей.    Руки  были  согнуты  в  локтях - локти внизу, почти у самого пола,запястья над плечами, кончики  средних  пальцев  чуть  ниже  локтей. Яразвернул  правую  руку,  насколько  мог   это   сделать  в  небольшойкомнатушке, и понял, что же это у меня такое.  Это  была  уже не рука.Это было длинное и широкое крыло, которое в сложенном  виде  окутываломеня спереди, словно плащ.    Трубы затрубили в седьмой раз, уже не раскалывая голову. Они звалинаружу, за окно. Они поднимали во мне волны ненависти к врагу - беломуврагу,  сам  же  я  теперь  был черным. И я, запрокинув голову, вторилтрубам. Когда стих последний  аккорд,  я  бросился  к открытому окну иухватился ногами за  карниз,  разворачивая  снаружи  крылья. Когда ониперевесили, я упал вперед, скользя по струнам ветра.    Повсюду  из  окон  вылетали  такие же люди - но не все были такимиже... Половина их выглядела так  же,  как  я  -  черные,  с  кожистымикрыльями и длинным хвостом,  похожие  на  огромных  летучих  мышей,  аполовина - белые, покрытые  тонким  пухом,  с  крыльями,  как  у птиц.Заклятые враги. И везде, где встречались черные и белые, не было местапримирению.    Летели вниз перья, и лилась кровь - одинаково красная и у тех, и удругих. Иногда черный  и  белый  сплетались  вместе  и  неслись  вниз,разбиваясь о землю.  Иногда  черному удавалось достать белого, вспоровему плечевые мышцы. Иногда  белый одним прикосновением крыла заставлялчерного падать, кувыркаясь, к немилосердной земле.    Я почувствовал, что ветер  изменился,  и  резко свернул в сторону,подобрав левое крыло. За мной несся белый, стремительно приближаясь, ая  уже  не  успевал  набрать  скорость.  Поэтому  я   просто  рванулсянавстречу,  пролетев  над  ним  - точнее, над ней, чтобы она не смогладостать меня тем, что скрывается в ее крыльях.    Она  развернулась,  но  круг  ее  разворота  был гораздо шире. И японял,  почему  -  если  я  изменился  значительно,  то  она, в общем,выглядела, как человек - только с крыльями вместо рук и  то  ли пухом,то ли нежным белым мехом на коже. У нее не было ни рулевых  складок  уног,  как  у  меня,  ни  хвоста-лопасти,  и  поэтому  она  значительнопроигрывала  мне  в  маневренности.  Но  у  нее было какое-то оружие -когтей на крыльях не было, перья на кончиках  были  мягкими, но все жечто-то в их касании убивало черных.    Вблизи  ее  увеличенная  за  счет  киля  грудь выглядела настолькозаманчиво, что я, кроме ненависти, почувствовал  еще и жгучее желание.Я хотел ее, но мне пришлось нырнуть вниз,  сложив  крылья,  чтобы  онаменя не достала.    Поднялся я позади белой, когда она еще  только  начинала разворот,зашел чуть выше, и полоснул ногами по белой спине,  вырывая  перья,  иоставляя кровавые полосы. Она закричала высоким голосом, и упала ниже,успев выровняться, но я последовал за ней с намерением ударить снова -или схватить ее за белую шею и разорвать.    Но тут она как-то перевернулась в воздухе, и нижние поверхности еекрыльев прикоснулись к моим. Тотчас же я почувствовал  страшный  удар,словно в моей голове  вновь  взорвалась  медная  бомба.  Но  это  былавспышка  блаженства,  я  чувствовал  такое   наслаждение,  которое  неиспытывал  еще  никогда,  и,  когда  оно  прошло,  я   был  совершенноопустошен.  И  поэтому  не  сразу  услышал  рев ветра, рвущего меня начасти.    Почти у самой земли мне удалось превратить  падение  в полет, чутьне вывернувший мои крылья. Я был взбешен, а сердце безумно колотилось.Вот это оружие! Оружие, которое не приносит боли -  лети  я  до  этогохотя бы на двадцать метров ниже, я бы,  наверное,  и  не  почувствовалсмертоносного  удара  об  землю,   расплавившись   в   этом   неземномблаженстве.    Одна часть меня горела желанием  отомстить, а другая жалела о том,что наслаждение минуло. Я летел вдоль  узкой полосы тополей и не хотелбольше жить - хотел лишь убить ту, что  вот  так  меня  сбила, а затемвзлететь повыше и сложить крылья. Плечи болели  от  воздушного  удара,рванувшего меня, когда я расправил крылья у самой земли, и я  устал. Итут впереди, на краю черного вспаханного поля, я увидел белую  фигуру,залитую кровью - она стояла, глядя  вниз,  туда,  где  текла  узенькаяречка, заросшая камышом.    Я опустился метрах в десяти от  белого, на поле, подняв тучу пыли.Фигура обернулась, и у меня забилось  сердце - это была именно та, чточуть не убила меня ударом блаженства.    - Не подходи, демон! -  закричала  она  срывающимся голосом. Потомона узнала меня, и глаза ее расширились:    - Ты выжил?..    Самое удивительное, что я не чувствовал больше той ненависти - онабыла во мне, но таяла, словно сахар в кипятке.    - Да, - хмуро ответил я, - я выжил. Как ни прискорбно.    - Не подходи, - снова то ли вскрикнула,  то ли всхлипнула белая, -не смей, а то я снова тебя ударю.    - И что же будет? Что ты сможешь мне  сделать до того, как я придув себя?    Задушить она меня не могла, разве  что  ногами, которые, в отличиеот моих, были вполне человеческими. Даже поцарапать меня ей было нечем- она могла только укусить, хотя я сильно  сомневаюсь,  что  эти зубкимогли причинить существенный вред. Похоже, она это тоже поняла, потомучто вдруг опустилась на колени и заплакала, закрывшись крыльями.    Господи, как я мог пытаться убить это  хрупкое  создание,  котороемне  и  пинка  хорошего  дать  не может? Единственное, что она может -приносить невиданное блаженство, но разве это повод для ненависти?    И тут я вспомнил трубы - последний, седьмой раз, когда они вливалив меня жгучий поток ненависти к  белым. Ангелы и демоны, страшный суд.А  трубы  -  это  и  есть  те семь ангелов с трубами, которым положенотрубить  по  очереди?  Похоже,   они   трубили   всемером   семь  раз,программируя  тех,  кто  должен  был  сражаться,  изменяя  их  тела  ивозбуждая ненависть друг к другу. Или, в моем случае,  это  были  семьдемонов? Голова шла кругом от того, что кто-то - пусть  даже  какие-товысшие силы разделили людей, словно подопытных кроликов. Это подло.    Я подошел к плачущей белой, и коснулся ее веером крыла:    - Как тебя зовут, несчастье?    - Света... Теперь ты меня убьешь?    - Зачем же, Светик...    - Я не могу взлететь - так болит спина. Я еле до  земли  дотянула,это все ты... - она снова заплакала.    Я стоял над ней, не зная, что делать.    - Идти можешь?    Она не ответила.    - Света, пойми - нами двигали, словно пешками. Нам ведь не за  чтобыло  друг  друга  ненавидеть,  но  мы  ненавидели.  Это  трубы  - онидиктовали нам чью-то волю.    Сейчас я чувствовал по отношению к ней лишь вину и нежность.    - Прости меня... - еле слышно сказала она.    - Нам не за что просить друг у друга прощения. Но я бы  не  противпотолковать с теми, кто заварил эту кашу.    Она поднялась, и наши взгляды снова встретились. Я улыбнулся ей, иона улыбнулась в ответ моей зубастой улыбке.    - Идем к реке, - сказал я, - нужно промыть твои раны.    Но она подошла ко мне, и я прижал ее  крыльями.  Вы  думаете,  чтовыступающая грудь и клыки - помеха для  настоящего  поцелуя?  Вы  явнозаблуждаетесь.    На перевернутом автобусе сидели, свесив ноги, двое. Ангел и демон.Они  были  непохожи  на  измененных  людей.  Они  были  раза в полторакрупнее, и  у  них,  кроме  крыльев,  были  еще  и  руки.  Белый  сиялневыносимой красотой,  и  черный  был  завораживающе  прекрасен  -  нопо-своему, как-то  извращенно.  Белый  сжимал  в  левой  руке  длиннуюсеребряную трубу, а голову черного венчала  корона  из  шести  плоскихрогов.    - Ты  знаешь,  я  почему-то  надеялся,  что  все  это   с  трескомпровалится, - говорил Гавриил, глядя вниз.    - А я не ожидал, - отвечал  ему  Асмодей, - я просто надеялся, чтомы победим.    - В победе не было бы смысла.  Сам посуди - как может существоватьзло без добра?    - А  добро  без  зла?  Скажи на милость - кем были бы твои ангелы,если бы они перебили всех остальных, вовремя не остановившись?    - Все,  что  свершилось  -  к  лучшему.  Теперь, конечно, придетсяотказаться  от  планов  Царства...  И  придумать новые планы - мы ведьуничтожили все, на чем держался их уклад.    - Что  ж...  Пожалуй, впервые мы сможем объединиться, и не строитьдруг другу козни.    - Какими же мы были глупцами!    Асмодей сотворил два ярких картонных дурацких колпака с ленточкамии водрузил один на светлые кудри Гавриила.  Второй попытался надеть насебя, но мешали рога, и после нескольких  неудачных  попыток  пришлосьодеть колпак набекрень, зацепив его за три рога. Гавриил, наблюдая этимучения, засмеялся, и Асмодей присоединился к нему.    - Но как получилось, что вся затея рухнула?  -  спросил Асмодей, -ведь скрижали непоколебимы...    - Я до сих пор теряюсь в догадках...  Думаю,  спасли  все  двое  -мужчина-демон  и  женщина-ангел.  Как   смогли   они  побороть  святуюненависть  -  непонятно.  Но  именно  вспыхнувшая  между  ними  любовьразрушила поле ненависти вокруг этого  мира,  превратив  ее  в  святуюлюбовь... Ведь ненависть легко обратить в любовь, нужна  только  искранастоящей любви для затравки.    Воздух вокруг них загудел.    - О, вот и гонг. Идем, ты ведь знаешь, что сейчас состоится  общийсовет? Будем решать, что же нам теперь делать.    - А Он будет? - спросил Асмодей.    - Не знаю... Я так Его никогда и не видел.    И они исчезли в двух вспышках ослепительно белого света.    10 июня 1998